Диверсант. Том 4 - Дмитрий Лим

«Когда этот ублюдок успел вытянуть кисть из петли? Миша, бл… — у меня просто не было времени, чтобы хоть как-то отреагировать. — Убью эту немецкую сволочь!»

И всё же я рванулся к подводе. Но быстрее меня оказался Келлер. Радист, который всю дорогу трясся и молчал, вдруг поднялся с плащ-палатки и шагнул к подводе. Он встал между санитаром и Шварцем и заговорил:

— Воды, — сказал он. — Дайте воды.

Санитар обернулся. Келлер мельком глянул на меня, а затем прижал спрятанные под рубахой руки к животу, и лицо у него было такое жалобное… что и… словами было не описать.

«Что происходит? — я искренне не понимал позицию Краузе и Келлера. — Почему вы мне помогаете? Что такого сделал вам Шварц, что вы встали на сторону врага?»

И я реально не знал ответа! Я для них — враг номер один, и, не помогая мне, они толком ничего такого не сделали бы, за что их можно было бы пристрелить. Но что один, что второй — просто спасали меня. Почему⁈ С… ка… почему⁈

Санитар снял с пояса фляжку и сам поднёс её к губам Келлера. Тот пил долго, мелкими глотками, и санитар уже забыл про подводу. Он переключился на радиста, тронул его за плечо, заговорил — что-то про давление, про пульс, про то, что надо дышать ровно.

Я оказался в шаге от борта. Рука Шварца исчезла под плащом, а сам он вдруг дёрнулся и замер. Тарасов всё-таки успел: прижал его освобождённую кисть коленом и теперь держал, не выдавая происходящего ни движением, ни взглядом.

Через пару секунд Келлер вновь отвлёк санитара. Случайно или намеренно… я уже боялся гадать. Но результат был такой, какой был нужен: санитар ушёл с Келлером обратно под навес, а Шварц остался лежать.

Я сделал ещё один шаг и поправил на нём плащ.

— Кисть из петли вытащил, — одними губами произнёс Тарасов.

Я нырнул рукой под плащ, перехватил запястья Шварца и затянул верёвку заново — выше костяшек, чтобы второй раз он уже не вывернулся.

— Ещё раз, — прошептал я по-немецки, наклоняясь так, чтобы только он слышал. — Ещё раз, мразь ты фашистская, попробуешь рыпнуться — я тебе эту руку сломаю. Так что думай, сволочь, прежде чем дёргаться.

Шварц не ответил.

Вельтер в это время отошёл к конторе. Я видел его через двор: он стоял у двери, приложил трубку к уху, говорил. Короткие фразы, перемежаемые паузами. Он с кем-то советовался. И я готов был биться об заклад, что разговор шёл про нас. Про последнюю подводу. Про обер-лейтенанта, который приехал с инспекции разрушенного поста и везёт опечатанные бумаги.

Рядом с подводой остался ефрейтор — тот самый, который ехал с нами от мастерской. Он стоял у заднего колеса, скрестив руки на груди, и смотрел на двор с тем ленивым вниманием, какое бывает у солдат, которым поручили неинтересное дело. Карабин висел на плече, стволом вниз. И казалось, всё пока мирно, любо, нормально, но вот… было у меня ощущение — с Вельтером у нас будут проблемы.

Я ведь понимал ещё одну важную вещь — моя история легко проверяется. Если этот хромоногий урод позвонит в комендатуру — а комендатура, между прочим, после нашего визита была поднята на уши… если он не дозвонится и найдёт ещё кого-то, с кем можно было бы обсудить нас, ему бы сказали, что обер-лейтенант Краузе числится в наряде, но Шварц не вышел на связь, а седьмой пост уничтожен и связь с ним утеряна. И тогда Вельтер начнёт задавать вопросы.

Я посмотрел на часы, там было без четверти десять. До полудня… чуть больше двух часов. И отсюда до смолокурни — четыре версты по сухой гриве, если идти напрямую. Но напрямую не выйдешь: двор склада охранялся, на дороге стояли патрули, а у нас — подвода с четырьмя пленными и оружием под брезентом.

И, наконец, я принял решение. Нужно уходить под общий шумок, нехрен больше стоять… да и выбора у нас не было.

Я подошёл к Рымше, который стоял у первой подводы и заговорил быстро, но тихо, чтобы ефрейтор не слышал ни слова:

— Пан Рымша. Как тут устроен выезд?

Он посмотрел на меня, потом на двор, потом на дальние ворота — массивные, двустворчатые, с поперечной балкой.

— Просто, — ответил он. — Нагруженную подводу ведут через весовую будку, — он кивнул на приземистое строение с жестяной крышей, стоявшее посреди двора. — Там взвешивают, записывают вес и ставят печать в дорожный лист. Потом — к дальним воротам. Часовой сверяет печать, и подвода выезжает на просёлок.

— А без весовой?

— Без неё нельзя! И без печати часовой не откроет ворота.

— А весовщик? Он… очень внимательный? Поймёт, если что-то не совсем так?

Рымша усмехнулся.

— Маловероятно, он явно устал. Очередь тут… с рассвета, да и, — он прищурился. — Я ведь тоже хочу выйти сухим… видел, что он три подводы пропустил без полного досмотра.

«Так… значит, ему нет дела до денег… он просто запарился и хочет поскорее отсюда выйти… это нам на руку… определённо на руку!»

— Тогда выезжаем прямо сейчас, — сказал я. — Пока враг занят своими делами. Тюки на месте, подвода загружена, немцев щас закину обратно.

Рымша посмотрел на ефрейтора у колеса, на Вельтера у конторы, на ворота.

— А этот? — он кивнул на ефрейтора.

— Я с ним сам поговорю, не переживай. Главное, не дрейфь.

Рымша помедлил с ответом, но всё же вскоре кивнул и полез на козлы первой подводы. Через минуту Сидоров вернул на последнюю подводу Краузе и Келлера. Краузе сел у борта, вытянув раненую ногу, а Келлер забился между тюками перед Тарасовым.

— Давай! — прохрипел Рымша и щёлкнул вожжами.

Лошадь тут же двинулась, подвода заскрипела и колёса провернулись по утоптанной земле двора. Я схватился за борт последней подводы и пошёл рядом. Сидоров сидел на облучке, правил лошадью. Марта, услышав скрип колёс, повернулась со второй подводы. Юзеф сидел рядом с ней, прижимая к груди завёрнутый в тряпку инструмент.

Ефрейтор дёрнулся, но Рымша уже вывел первую подводу на дорожку к весовой будке. Грузчики, тащившие мимо ящики, расступились. Кто-то крикнул: «Эй, осторожно!» — и Рымша крикнул в ответ что-то про тупых солдат, которые стоят на дороге. Ефрейтор побежал за подводой, но путь ему преградил возчик с тачкой,