Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер

Легко представить себе, с каким ликованием Троцкий объявил обо всем этом в «Правде». Однако через несколько недель ему пришлось написать, что попытка примирения не удалась, потому что — как он говорил — меньшевики отказались распустить свою фракцию. Вряд ли это очень его удивило, ведь он прекрасно знал, как сильно они не хотят договариваться с большевиками. Казалось бы, Троцкий, яростный поборник единства, на этот раз не должен был жалеть гневных слов для отступников. Однако он решил не торопиться с выводами и только сдержанно упомянул в «Правде» о том, что не одобряет поведения меньшевиков. Напрасно Каменев уговаривал его занять более жесткую позицию. Троцкий счел это покушением на его редакторскую независимость и попыткой использовать «Правду» в интересах большевиков. За сим последовали неизбежные пререкания, и вскоре эмигрантские колонии забурлили интригами.

Парижская конференция решила не признавать два крайних фланга партии — ликвидаторов и отзовистов. Меньшевики обязались не поддерживать отношений с первыми, большевики — со вторыми. Ленин легко сдержал свое обещание. Во всяком случае, он исключил из большевистской фракции главных отзовистов — Богданова и Луначарского. Что касается меньшевиков, то они оказались практически не в силах сдержать обещание. Ликвидаторы занимали слишком сильные позиции в их рядах, чтобы остальные могли действительно от них отделиться. Если бы меньшевики исключили тех, кто отрицал подпольную борьбу, они бы попросту свели на нет свое влияние и помогли большевикам упрочить позиции. Этого они делать не стали. Тогда проблема обрела следующую форму. Противникам подпольной работы, как утверждали большевики, нет места в партии, вся будущность которой зависит от подполья. Меньшевики — то есть оппоненты ликвидаторов среди меньшевиков — возражали, что в партии должно быть место для инакомыслящих. Принципиально Ленин не оспаривал того, что инакомыслие имеет право на существование. Он лишь утверждал, что нельзя мириться именно с данным проявлением инакомыслия, потому что противники подпольной деятельности не могут быть хорошими подпольщиками. Таким образом, противоречие предстало как конфликт между сторонниками дисциплины и защитниками прав инакомыслящих; Троцкий встал на сторону последних и тем самым проявил вопиющую непоследовательность. Он, борец за единство, во имя свободы инакомыслия потворствовал новому расколу в партии, произошедшему по вине меньшевиков. Он, прославлявший подполье с пылом, достойным убежденного большевика, протянул руку тем, кто хотел отделаться от подпольной работы, словно от опасного бремени. И наконец, он, заклятый враг буржуазного либерализма, объединился с защитниками союза с либералами против тех, кто фанатично ему сопротивлялся.

Противоречивая позиция не принесла ему ничего, кроме разочарования. Большевики опять увидели в нем не просто оппонента, но вероломного врага, а меньшевики, хотя и довольные тем, что могут противопоставить Ленину человека столь радикальных убеждений и больших заслуг, считали его ненадежным союзником. Старинные и тесные связи с Мартовым вынуждали Троцкого не однажды закрывать глаза на отвратительные ему поступки меньшевиков. А давнишняя и ожесточенная ссора с Лениным заставляла его хвататься за любой пустяк, который можно было бы поставить в вину большевикам. Свое неодобрение ленинизму Троцкий публично выразил с обычным для него убийственным сарказмом. Досаду на меньшевиков он изливал по преимуществу в личных спорах или «раздраженных» письмах, которыми забросал Мартова и Аксельрода. Соответственно, в глазах широкой публики он выглядел не вполне тем же человеком, каким был в личном общении. Чем дольше это продолжалось, тем больше он становился политическим пленником Мартова. Письма Мартова проливают свет на положение дел:

«Я ответил ему [Троцкому] более ироническим, чем сердитым письмом [писал Мартов по поводу одного случая], хотя, признаться, и не щадил его самолюбия. Я ему пишу, что ему уйти от нас и ликвидаторов некуда, ибо не его великодушие заставляет его защищать право ликвидаторов быть в партии... а правильный расчет, ибо Ленин и Тышко¹⁵¹ хотят съесть как ликвидаторов, так и вообще всех независимых людей — в том числе и Троцкого»¹⁵².

«Сила вещей [писал Мартов другому адресату] заставляет Троцкого идти меньшевистским путем вопреки его надуманным планам о каком-то «синтезе» между историческим меньшевизмом и историческим большевизмом... Он не только попал в лагерь «ликвидаторского блока», но и вынужден занимать в нем самую «драчливую» позицию по отношению к Ленину. Ученики же его... будируют»¹⁵³.

Летом 1910 года произошел полный разрыв Троцкого с ЦК. Каменев ушел из «Правды», после того как Троцкий обратился в ЦК с просьбой заменить его другим человеком; вдобавок ЦК аннулировал дотацию. К тому времени инициатива по расколу объединенного движения перешла от Мартова к Ленину, и Троцкий выступил с осуждением заговора большевистской эмигрантской клики против русской социал-демократической партии, прибавив, что ленинский кружок, который хочет поставить себя над партией, скоро окажется вне ее. Троцкий перенес кампанию на страницы немецкой социалистической прессы и писал, что ни один из вождей эмиграции не представляет себе истинного движения в России, которое стремится к единству и возмущено их интригами. Фактически это мнение было распространено среди рабочих-подпольщиков: не кто иной, как Сталин, в том же духе высказывался на Кавказе. Тем не менее из-за статей Троцкого среди партийных делегатов, собравшихся в октябре 1910 года на конгресс Интернационала в Копенгагене, поднялся шум. На заседании российской делегации Плеханов при поддержке Ленина потребовал принять дисциплинарные меры против Троцкого, а Луначарский и Рязанов защищали его. Нарушителя все же оставили в покое — даже обвинители, как видно, посчитали неловким наказывать его за мнение, высказанное в «братской» немецкой печати.

Вражда не обошлась без комических происшествий, и хотя бы одно из них мы можем привести в нашей книге. Обе фракции хотели бы вернуть средства, оставленные на попечение немецких товарищей; но отчего-то ни одна не могла найти для этого достаточно законного основания. Летом 1911 года Аксельрод и Троцкий поехали в Йену, где проходил съезд немецких социал-демократов, чтобы обратиться к попечителям фонда от имени меньшевиков¹⁵⁴. Троцкий, разумеется, надеялся, что если он поможет меньшевикам поправить их финансы, то тем самым поправит и финансы своей «Правды». По-видимому, Каутскому их план понравился, но другие попечители колебались; тем более что Клара Цеткин питала дружеские чувства к большевикам. Под большим секретом Аксельрод и Троцкий встретились с Каутским. «Только во вторник, — сообщил Аксельрод Мартову, — Каутский получил возможность... предложить мне и Троцкому собраться с ними где-нибудь для предварительной, частной беседы... Гаазе выбрал для этого свидания ресторан, в котором можно было надеяться, что не попадемся на глаза другим