Троцкий. Вооруженный пророк. 1879-1921 - Исаак Дойчер

лондонском съезде новый вопрос вызвал обострение старых противоречий. Делегаты обсуждали в комитете партизанские действия и практику «экспроприаций», осуществляемых боевыми отрядами большевиков, особенно на Кавказе. Меньшевики гневно осудили их деятельность как отход к народническому терроризму, если не прямому бандитизму, и убеждали съезд, в большинстве поддерживавший Ленина, наложить на нее запрет. В ходе всего обсуждения позиция Ленина оставалась двойственной. По-видимому, он все еще собирался использовать боевые отряды для налетов на инкассаторские кареты казначейства с целью получения денежных средств, необходимых партии для работы в условиях реакционного террора. Весь съезд один неизвестный делегат с Кавказа, тесно связанный с боевыми отрядами, — по имени Джугашвили-Иванович (будущий Сталин), — сидел молча, ожидая, чем кончатся споры и что скажет Ленин. Протоколы съезда ничего не говорят об этой проблеме, доступны только отдельные воспоминания, написанные много лет спустя. Но нет сомнений, что Троцкий с Мартовым были среди тех, кто резко критиковал большевиков; и через некоторое время после съезда Троцкий дошел до того, что перенес критику на страницы западноевропейской социалистической прессы. Наверняка он давал выход возмущению в кулуарах съезда или комитета. Таким образом, то, что Ленин признал близость их основных позиций и возобновил попытки привлечь Троцкого на свою сторону, ни к чему не привело, и к концу съезда они уже обменивались едкими репликами. Троцкий по-прежнему голосовал то за меньшевиков, то за большевиков; но несколько раз он набрасывался на Ленина со злобой, которую никак не объясняют протоколы¹³⁸.

Спор о боевых отрядах заслонило обсуждение более глубоких проблем, касающихся характера движения в целом. Так называемые ликвидаторы пытались оправдать свое нежелание вести подпольную работу тем, что они стараются реформировать российский социализм в европейском духе. Европейские социалистические партии, заявляли они, работают открыто, так же должны поступать и российские организации. Они обращали свои доводы к чувствам, которые были сильны в любой партийной фракции, поскольку со времен борьбы против народников все марксисты видели свое назначение в «европеизации» российского социалистического движения. Но каждая фракция понимала этот термин по-своему. Ликвидаторы видели сущность европейского социализма в его демократических массовых организациях, открытой работе его растущего представительства в парламенте, мирных переговорах с профсоюзами: короче говоря, в реформаторской практике. Для большевиков «европеизация» означала то же, что вначале она означала для всей партии: пересадку на русскую почву марксистского пролетарского социализма — объединенного продукта немецкой философии, французского социализма и английской политэкономии. Но они не видели способов пойти дальше и перенять открытые и законные методы работы западных социалистов; русское полицейское государство, особенно при Столыпине, не давало даже либеральной партии существовать в открытую, не говоря уж о социалистической. Если социализм будет действовать только в рамках закона, продиктованного победившим самодержавием, то в конце концов разрушит сам себя.

Троцкий прославлял подпольную борьбу, ее героизм и мученичество, со всем присущим ему романтическим пылом. Но он так же охотно откликался и на призывы к европеизации. Он так и не сформулировал достаточно ясно, что он понимал под этим словом. Для Троцкого «европеизация» скорее являлась суммой эмоционального отношения и культурной позиции, а не четкой политической концепцией. Она в позитивной форме выражала его неприязнь к «сухости и жесткости» подпольной организации, какой ее представлял Ленин. Троцкий понимал, что при царизме планировать массовое и открытое рабочее движение означало строить воздушные замки. Но, стремясь взять лучшее из двух миров, он хотел увидеть, как дух западного социализма, дух демократии и терпимости, широко вливается в российское подполье. Он хотел, чтобы подпольная организация давала такой же простор «самодеятельности» рядовых членов, какой предоставляют им западные рабочие партии. И все-таки любое тайное движение вынуждено работать в тесных и жестких рамках, в отличие от любой легальной партии. В самом деле, оно не может быть всеобщим, оно не может ослабить дисциплину, оно не может предоставить рядовым членам свободу инициативы и действий, которая существует, по правде или хотя бы видимости, в обычной партии. Ленин небезосновательно утверждал, что европеизировать российскую партию даже в том смысле, в каком хотел этого Троцкий, а не ликвидаторы, значило бы уничтожить партию.

У кого призыв к европеизации звучал естественнее, чем у Троцкого?! Троцкий больше любого другого эмигранта имел право зваться «европейцем». Большинство эмигрантов жили в замкнутых кружках, погруженные в российские дела, изолированные от окружающей жизни в странах проживания. Совсем не так было с Троцким. С приспособляемостью и восприимчивостью странствующего еврея — хотя ни в коем случае мы не хотим сказать, что это исключительно еврейские качества, — он чувствовал себя как дома в большинстве европейских стран, страстно отдавался местным делам, говорил и писал на местных языках и участвовал в местных рабочих движениях. По окончании съезда, летом 1907 года, Троцкий уехал из Лондона в Берлин, где его дожидалась Седова с сыном. В Берлине его тепло встретила интеллектуальная элита немецких социалистов. Слава бежала впереди него: поведение Троцкого в Совете и на суде вызывало восхищение, его статьи переводились и публиковались в немецких газетах. Парвус, тоже сбежавший из Сибири, познакомил его с Карлом Каутским, который тогда находился в зените своего влияния, считался духовным светочем европейского социализма и столпом марксизма. Троцкий часто вспоминал экзальтацию этой встречи и «сверхъестественное впечатление», которое «седовласый и ясноглазый» Каутский произвел на него. Ему не могло прийти в голову, что однажды Каутский окажется самым суровым критиком Октябрьской революции и мишенью его собственных яростных нападок. Много лет Троцкий, подобно всем социалистам, смотрел на Каутского снизу вверх, хотя «сухой, прямолинейный» ум наставника, некоторая банальность и недостаток тонкости вскоре разочаровали ученика. Дом Каутского стал его берлинским приютом, где он участвовал в приятельских беседах в ближнем кругу «светоча». Там он познакомился со стариком Бебелем, пионером социализма, который не спасовал перед Бисмарком и привел немецкий социализм через годы гонений к золотому, как казалось, веку. Там же он познакомился с Ледебуром, Гаазе и другими видными деятелями. Он превратил свои дружеские связи в политическое преимущество. В «Neue Zeit», ежемесячном журнале Каутского, и его же влиятельном социалистическом ежедневнике «Vorwarts» Троцкий выступал как представитель русского социализма и объяснял его внутренние противоречия со своей точки зрения¹³⁹. То, что он находился вне враждующих русских фракций, привлекало к нему немцев, которые не могли разобраться в сложных спорах российских социалистов и не желали ввязываться в них¹⁴⁰. Троцкий писал в недогматичной, увлекательной европейской манере и нравился немецким читателям, как ни один другой русский социалист. С другой стороны, его немецкие друзья время от времени писали статьи в его русской