Прорыв - Константин Градов

Из восьмисот семидесяти к семи часам оставалось четыреста семьдесят; остальные числились убитыми и пропавшими в бою на сухом берегу и у последних проток.

Вернулось на этот берег своим ходом семьдесят четыре, из них сорок один — раненые, вынесенные подносчиками, и тридцать три — те, кто повернул до шести сорока трёх и кого не успело затянуть.

Двести шестьдесят четыре человека числятся утонувшими, и это самое тяжёлое слово в русском языке, потому что оно не означает ни могилы, ни имени, ни бумаги: пойма не отдала нам тел ни в тот день, ни позже.

Из моих собственных людей я потерял двоих на вешках, подносчика Ситникова и Заикина, который в четвёртом часу пошёл с носилками во второй раз, не спросясь, и не вернулся.

Астахов сидел рядом на ящике и записывал за мной все эти числа подряд, не выбирая, и я впервые видел, чтобы он писал молча.

Он спросил только одно: правда ли, что переправа удалась.

Я ответил, что переправа удалась.

Он записал и это, а потом закрыл блокнот и сказал, что не напишет об этом дне ничего, — и в этом было больше уважения к делу, чем во всех его богатырях за полгода.

В восьмом часу вечера, когда солнце село в туман за германскими позициями и пойма стала одного цвета с небом, я снял трубку, вызвал тот берег и стал спрашивать, как всегда, по порядку: сколько людей, сколько патронов, сколько раненых, где противник.

Отвечал Свешников — Кологривова ранило в четвёртом часу, и он лежал там же, на германском берегу, в чужом окопе, потому что вынести его было некуда.

Он ответил по всем четырём вопросам, ровно и коротко, как отвечают люди, которые четырнадцать часов держали то, чего не собирались брать: людей четыреста семьдесят из тысячи двухсот восьми вошедших, патронов по сорок на человека, раненых сто с лишним, противник в трёхстах шагах и подтягивается.

Потом он замолчал, и в трубке было слышно, как он дышит.

— Николай Петрович, — сказал он наконец, и это было первое за все дни, что он назвал меня так. — Мы не выйдем.

Я спросил, что с ранеными, потому что спросить другое означало бы услышать ответ раньше, чем я готов был его выслушать.

— Дело не в раненых. Мы пробовали здоровыми. Полчаса назад я послал двенадцать человек назад, за патронами, по левой нитке.

— И?

— Вернулись четверо. Не от огня. Он и не стрелял почти. Там нет дна.

Я стоял с трубкой в ольшанике на своём берегу, в трёхстах саженях от четырёхсот семидесяти человек, которых сам провёл через эту воду по своему промеру, своим вешкам и своему расписанию, и слушал, как он говорит мне ровным голосом ровно ту вещь, которую я написал в заключении пять дней назад и которую три дня назад собственными руками сделал неверной.

Пройти можно. Вернуться нельзя.

— Держитесь до утра, — сказал я. — Ночью придём.

— Чем?

Он спросил это без вызова и без надежды, просто как спрашивают о деле, и я не нашёлся, что ответить, потому что жердей у меня оставалось на десять саженей, лодок было четыре, а до утра — девять часов.

— Чем-нибудь, — сказал я.

— Николай Петрович, — сказал он после молчания, — я не прошу невозможного и я всё понимаю про жерди. Мне нужно другое, и вы один можете это сделать. Если к утру не выйдет ничего, скажите про нас правду тому, кто станет писать бумагу; не про геройство, а про то, что мы стоим на месте, куда можно прийти и откуда нельзя уйти, и что это было известно с десятого числа и написано вашей рукой.

Я сказал, что бумагу напишу я сам и что она никому не поможет.

— Она поможет, — возразил он с тем же ровным спокойствием, с каким докладывал о патронах. — Не нам. Тем, кого через месяц поведут в такое же место.

В трубке щёлкнуло, и он отключился первым, чего прежде не делал никогда.

Я стоял с трубкой ещё с полминуты, слушая, как в ней шуршит пустой провод, а потом положил её на ящик, вышел из ольшаника и пошёл к Бельскому — считать, сколько лодок, жердей, верёвок и людей наберётся у нас на этом берегу к трём часам ночи.

Вышло: четыре лодки, триста двадцать жердей, двести саженей верёвки и сто девяносто человек, из которых половина не спала вторые сутки.

Тарабрин догнал меня на полдороге и молча подал мне вторую тетрадь — ту, что переписал в двух видах ещё тринадцатого июля и о которой я успел забыть.

Она была суха. Он нёс её за пазухой всё это утро, стоя по колено в воде и ставя палочки в первой.

— Первая намокла, — сказал он. — Числа расплылись до полудня.

Я взял сухую тетрадь и минуты две держал её в руках, ничего с ней не делая.

В ней стояло всё, что мы вымерили шестом в июле: твёрдое и окна, глубины и наибольшее сплошное место в сорок одну сажень, — всё то, что оставалось правдой в шесть часов сегодняшнего утра, перестало быть ею к девяти и что ни один человек на этом берегу, включая меня, не мог теперь ни повторить, ни проверить, потому что мерить было уже нечем и не по чему.

Против девяти часов до утра и четырёхсот семидесяти человек на той стороне.

Понтонный парк, обещанный мне Ратмановым «не раньше четырнадцатого», пришёл четырнадцатого.

Его начали наводить на главной гати пятнадцатого в шесть утра, за семь часов до общего подъёма, и в шесть двадцать его не стало: германец накрыл эти сорок саженей вторым снарядом, не пристреливаясь; установка у него была записана ещё в июне и с тех пор не менялась. Поэтому нашу переправу отложили до следующего утра.

Я видел, как это было, и не мог ни помешать, ни помочь: гать была не моя, парк был не мой, и наводили его люди, которые про мою тетрадь не слыхали.

Так из четверти, отпущенной мне Ратмановым, к вечеру осталась восьмая часть.

Считать я сел, едва стемнело на дороге, и счёт вышел такой, что я его переписал трижды, надеясь ошибиться.

На работу у нас оставалось от половины одиннадцатого до трёх. Полной темноты не было: перед началом я различал человека