Лекарь Петра Великого - Яростный Мики

— Вон видишь старый пень у сосны, шагах в пятнадцати? — Миша, то есть Бурый прищурился и ткнул пальцем в сторону леса. — В него и бей. Небось не промахнешься, пень-то не на коне скачет.

— Только не дергай, — поддакнул Рябой. — Наводи по стволу, будто пальцем в него тычешь.

На звук наших голосов подошел Кузьма и встал позади, спрятав руки в рукава. Из соседних саней с любопытством выглянул Тимоха.

— Отойди подальше, Кузьма, — сказал я, не оборачиваясь. — Мало ли куда плюнет. И ты, Тимоха, спрячься.

Кузьма отступил на шаг, но руки из рукавов не вынул. Тимоха и не подумал прятаться.

Я взвел тугой курок до второго щелчка, вытянул руку, чуть согнув ее в локте, как велел Бурый, и прицелился в темный срез пня. Пистолет оказался тяжелым, и ствол неприятно водило из стороны в сторону.

Я задержал дыхание и нажал на спуск.

Кремень высек сноп искр. На полке пыхнуло, пистолет оглушительно рявкнул и подпрыгнул у меня в ладони. Клуб вонючего сизого дыма ударил прямо в лицо.

Когда дым снесло ветром, мы все дружно посмотрели на пень. Кора на нем осталась целехонькой. Зато с молодой елки шагах в двух правее осыпалась сбитая пулей хвоя.

Бурый в санях крякнул и почесал бороду.

— Да уж, — протянул он. — Хорошо, Васька, что тот швед к тебе сам в упор подъехал. Иначе жить бы ему до ста лет.

— Зато елке теперь до ста не дожить, — сказал я, отмахиваясь от дыма.

Тимоха в санях прыснул.

— Это с непривычки! — тут же вступился за меня Рябой. — Ты на спуск всем кулаком не дави, ты одним пальцем тяни, плавно. А то дернул так, будто зуб рвешь. Ну-ка, давай еще заряд, сейчас поправим.

Я полез в трофейную сумку за новым патроном. Пальцы наткнулись на дне на что-то жесткое, зашитое под кожаную подкладку у задней стенки. Снаружи этого кармашка видно не было.

— Погоди-ка, — я поддел край кожи и вытянул на свет сложенный вчетверо лист плотной серой бумаги, залитый сургучом. Печать на сгибе была уже сломана.

Кузьма тут же вытянул шею.

— Грамотка какая-то. И написано не по-нашему, закорючками.

— Так на то он и швед, чтоб не по-нашему писать, — резонно заметил Бурый с саней.

Я развернул лист и повертел его так и эдак. Строчки шли косо, буквы цеплялись одна за другую.

— По-немецки я бы хоть буквы узнал, — сказал я. — А тут одни крючки. Отнесу-ка Ивану Федоровичу. Он у нас ученый, по-немецки да по-латыни шпарит, мигом разберет. Мало ли чего там этот белобрысый вез.

Я сунул пистолет за пояс и пошел к головным саням, где ехал Келлер. Кузьма и Рябой увязались за мной.

Немец сидел в санях, запахнувшись в шубу, и дремал под мерный скрип полозьев. Когда я окликнул его и протянул находку, он сразу оживился.

Келлер развернул бумагу и поднес ее к глазам. С минуту он молча шевелил губами, пробегая глазами по косым строчкам, и лицо у него становилось все серьезнее.

— Что там, Иван Федорович? — не выдержал я. — Письмо из дома?

— Нет, Вассили, не из дома, — Келлер перевернул лист и осмотрел подпись внизу. — Это приказ фуражирской партии, писан по-шведски, но слова мне понятны. Тот, кого ты застрелил, был капралом конного разъезда. Им велено было пройти лесами, проверить дороги и собрать провиант для полка в местечке Радошковичи.

— А что это за Радошковичи такие? — спросил я. — Далеко они отсюда?

Келлер поднял на нас взгляд и аккуратно сложил бумагу по старым сгибам.

— В том-то и дело, что близко. Это прямо под Минском, верстах в сорока к северу. Выходит, главные силы шведов уже подтянулись туда и встали у нас под самым боком.

Рябой присвистнул и покосился на лес по сторонам дороги. Кузьма молча перекрестился.

— Хорошо, что вы это нашли, ребята, — Келлер спрятал бумагу за пазуху, во внутренний карман кафтана. — Очень хорошо. Как приедем в Минск, я сам отнесу этот лист в штаб дивизии, начальству покажу. Дозорным нашим знать, откуда швед ходит, ох как не помешает.

Он хлопнул меня по плечу и чуть заметно улыбнулся.

— А стрелять, Вассили, ты все же учись. Раз уж шведы уже в Радошковичах, порох нам еще пригодится.

* * *

Чем ближе мы подходили к Минску, тем мрачнее становился Келлер. Отчеты он слушал вполуха. Подолгу он сидел в санях над бумагой с пером в руке и не писал ни строчки.

Вряд ли дело было в шведах, их мы не видели уже несколько дней. Скорее всего, Келлера тревожило что-то в Минске, куда мы ехали. Только кто там мог так беспокоить нашего немца, я взять в толк не мог.

Однажды вечером он отложил перо и долго тер переносицу.

— Иван Федорович, у вас все ли ладно? — спросил я. — На вас последние дни лица нет.

Келлер поднял на меня глаза и ответил не сразу.

— Ничего, Вассили, просто задумался. Устал я, и спится плохо в последнее время. Ступай и ты спать.

Отвечать он явно не хотел, и допытываться я не стал. Но в его усталость я тоже не поверил.

Ближе к Минску дорога ожила. Нас то и дело обгоняли подводы с мукой и сеном. Раз нам даже пришлось съехать на обочину. Мимо гнали большое стадо армейских быков, голов в двести, и погонщики дороги не уступили.

— Мясо идет, — с тоской протянул Бурый и проводил стадо глазами. — А нам опять сухари грызть.

Рябой на сани так и не лег. Он шагал рядом с моими санями, и рука у него висела на перевязи. Фузею за него нес сосед.

На привалах Рябой садился поближе ко мне и рассказывал солдатам про стычку. С каждым разом шведов в его байке становилось все больше. К концу недели выходило, что их было полсотни, а половину умудрился положить лично я сам.

— Ты, Рябой, ври, да не завирайся, — сказал я ему как-то. — Я и одного-то не глядя уложил.

— А не глядя, Васька, оно еще почетнее, — отмахнулся Рябой.

Он засмеялся и тут же схватился здоровой рукой за больную.

Обмороженный в моих санях понемногу ожил. Под конец пути он уже просил добавки к сухарям и ворчал на колючую солому.

Однажды утром дорога вывела нас на пологий холм, и капрал остановил обоз.

— Ну, вот и Минск, ребята, добрались-таки, — сказал он и сдвинул шапку на затылок.

Я привстал в