Диверсант. Том 4 - Дмитрий Лим

Немец ушёл в жижу по грудь, вскинул руки и полоснул ногтями по моей щеке. Я прижал ладонь к его рту, но удержать всего человека уже не мог: в груди стянулся тугой узел, перед глазами поплыли тёмные круги.

Гена дёрнул немца за ворот назад и вниз. Фрол навалился коленом между лопаток, ухватил за волосы и вжал лицо в чёрную воду. Мне осталось держать рот и поворачивать голову так, чтобы тот не успел крикнуть.

Немец бил сапогами по корням. Торф чавкал под ним, вода с ряской выплёскивалась на рукава. Через несколько судорожных рывков тело обмякло. Гена продолжал давить на ворот, а Фрол поднял лицо немца над водой на одно мгновение, проверил дыхание и снова утопил в провале.

Я отвалился к ольхе. Кашель согнул меня пополам, из горла вырвался сухой свист. Пока Гена с Фролом удерживали тело, я считал вдохи и ждал, когда ноги снова почувствуют корни.

Пока я выравнивал дыхание, Фрол оттёр рукавом лицо.

— Как ты его заметил? — прохрипел он, стряхивая с подбородка ряску.

— Неважно, как, — добавил Гена, отпуская винтовку. — Главное, что заметил.

Я сплюнул слюну с привкусом коры и крови.

— Обыщите его, заберите оружие и всё полезное, — я вытер губы рукавом, пережидая новый спазм. — Тело загоните под корни. С ходу его там не увидят.

Забрав трофеи, мы пошли по обратному ходу, который Фрол запоминал от самого карьера. Гена двигался первым и ощупывал жердью корни. Фрол держался за ним с мешком на плече, а я замыкал и проверял ольхи.

Три косых зарубки Язэпа. Поваленный ствол, под которым вода доходила до бедра. Две старые ольхи с переплетёнными корнями. Дальше начиналась узкая твёрдая полоса, где можно было ставить сапог всей подошвой.

Мы прошли её до половины, когда впереди послышались голоса.

Гена резко остановился, и я налетел бы ему на спину, если бы не поднятая рука: стоять. Он пялился по сторонам, вытянул шею и слушал.

Голоса были близко, шагах в двадцати, а может, и меньше. До меня долетали немецкие «осторожно», «здесь» и ещё что-то про тропу. По разным голосам — пятеро. Один говорил по-нашему, и этот голос я узнал.

Язэп.

Он шагал впереди немцев, как и все эти дни, с палкой, показывая дорогу. И говорил громко, нарочно громко, так, чтобы слышно было далеко:

— Тут топь, пане. Тут не пройдёте. Вправо надо, вправо, там брод.

«Молодец!»

Он тянул слова и уводил дозор вправо, прочь от нашей корневой полосы. Возле развилки трижды ударил жердью по одному и тому же корню. Ровно так он отмечал опасное место у карьера.

На нас Язэп не посмотрел. Только после третьего удара шагнул вправо и повёл немцев к броду, которого здесь отродясь не было, в топь, державшую человека лишь по кромке.

— Идём, — шепнул я.

Мы двинулись дальше, по гриве, мимо того места, где только что стоял дозор. Тропа была пуста. Язэп увёл их, и они ушли — шагах в тридцати, потом в сорока, потом в пятидесяти, и голоса стали тише.

Гена, шедший первым, вдруг остановился и присел. Его пальцы раздвинули траву, легли по обе стороны от тонкой чёрной жилы и осторожно освободили её из мха, не меняя натяжения.

«Полевой провод!»

— Полевой, немецкий, — Гена прижал шнур к земле двумя пальцами и проследил взглядом, куда он уходит. — Свежий. Его только что тянули.

Я уже потянулся к ножу, но Гена накрыл мою руку ладонью.

— Не режь. На другом конце катушка: натяжение ходит. Кто-то сидит рядом и разматывает.

«Хм… Значит, тот, кто разматывал, сидел где-то рядом».

Я прислушался, но сначала было слишком уж тихо. Спустя пару секунд послышался лёгкий шелест, как будто кто-то шевельнулся в траве. И деревянный стук: катушка крутнулась, провод пошёл.

Шагах в тридцати, за кустом орешника, сидел на корточках человек. Он был солдатом, но без каски, а в пилотке, с засученными рукавами. Между коленями у него была деревянная катушка, от которой тянулся чёрный шнур. Он разматывал его виток за витком и смотрел то под ноги, то на провод и тропу, следя, как шнур ложится в мох. Провод возле наших ног лежал ровно: Гена удерживал его двумя пальцами и отпускал вслед за каждым движением катушки.

Связист отстал от дозора и теперь повторял одно и то же: снимал виток, укладывал шнур в мох, прижимал колышком, проверял натяжение. На очередном витке подбородок у него опустился к груди. Он встряхнулся, провёл ладонью по лицу и снова склонился над катушкой.

Мы обошли его с двух сторон. Я лёг в мокрую траву и выставил «Вальтер», удерживая мушку на шее. Гена подполз сзади. Когда связист потянулся за следующим витком, Гена накрыл ему рот, рванул за ворот и повалил между коленями, прижав локоть к затылку.

Немец дёрнулся один раз. Увидел мой пистолет, замер и медленно разжал пальцы на катушке.

— Лицом в мох. Руки назад, — я передвинул ствол к его щеке, пока Гена заворачивал запястья.

В подсумке нашлась тонкая книжка в картонной обложке. Рядом лежали карандаш на шнурке, перо и складной нож. Через плечо у связиста висела промокшая брезентовая сумка; внутри оказались контрольная телефонная трубка, короткий шнур и две зажимные клипсы. Книжку и трубку я забрал, сумку передал Гене.

Гена стянул ему руки ремнём и пропустил поверх локтей петлю из провода. Кляп сделали из свёрнутого рукава. Ноги оставили свободными. Фрол смотрел в сторону ушедшего дозора и держал МП-40 у плеча.

— Поднимайся, — я дёрнул пленного за ворот, помогая встать. — Идёшь сам. Один рывок или звук — Гена затянет петлю.

К ольшанику Кноль шёл между Геной и Фролом. Петля на локтях не давала размахнуться, а свободные ноги сохраняли нам темп. Я замыкал и дважды останавливал их, когда позади окликали связиста. После второго окрика в стороне дозора коротко свистнули, и нам пришлось уйти с корневой полосы в воду.

Ефрейтора звали Кноль. Имя, звание и номер инженерной части стояли на первой странице книжки. Остальное я разберу уже у своих.

Сухарь из его подсумка я вернул владельцу — сунул в нагрудный карман. Связист всю дорогу косился на выпиравший под мокрой тканью угол и тяжело сглатывал за кляпом.

Колонна лежала в ольшанике. Люди спали сидя, привалившись к стволам, уткнувшись подбородками в грудь, с винтовками между колен. Зыков рассовал их по кочкам,