Царьград - Денис Старый

Антон Мануилович молча поднялся. Старый интриган безошибочно почувствовал, что аудиенция окончена. Он отвесил глубокий поклон и на несколько мгновений замер — давая мне шанс окликнуть его, если я вдруг решу добавить еще одно поручение. Не дождавшись новых слов, он развернулся и вышел, унося на своих отнюдь не хрупких плечах тяжесть тайных войн Империи.

О судьбе низложенного Остермана я его даже не стал спрашивать. Исчерпывающий доклад, врученный мне еще в Петербурге, был составлен безупречно. Он содержал неопровержимые, железобетонные доказательства государственной измены и казнокрадства бывшего канцлера.

Эта показательная порка оказалась на редкость грамотной и своевременной. Теперь каждый сановник, который будет так или иначе ознакомлен с материалами дела, станет нервно оглядываться через плечо, до одури боясь моего гнева. Ибо у каждого, кто трется у трона, рыльце в пушку. Элиты прекрасно усвоили жестокий урок: кто бы ты ни был, если посмеешь плести интриги против государя или просто начнешь спустя рукава делать свою работу — подобная участь может постичь и тебя. Ледяной каземат ждет каждого предателя.

Я допил остывший кофе. Чувство голода, терзавшее меня еще час назад, куда-то бесследно ушло, растворившись в адреналине принятых решений. Позвонив в колокольчик, я велел дежурному адъютанту немедленно вызвать ко мне генерал-фельдмаршала Матюшкина.

Пришло время отложить в сторону яд и кинжалы тайной дипломатии и взяться за армейский калибр. Нам предстояло окончательно утвердить план генерального наступления и точечных диверсионных ударов. Ровно через неделю мы должны были дать старт новой военной кампании. Кампании, которая, учитывая всю ту колоссальную махину, что мы привели в движение, станет важнейшей в истории государства Российского.

Настолько масштабной и сокрушительной, что даже великая Северная война начнет казаться лишь бледной тенью тех тектонических потрясений, что сотрясают мир в эти последние два с небольшим года.

Одесса.

март 1727 года.

Ветер, несущий с Черного моря влажную, почти осязаемую соль и запахи водорослей, бился в высокие окна резиденции наместника Новороссии. Стоял тот самый переломный момент на стыке марта и апреля, когда зима уже отступила, оставив после себя лишь грязные лоскуты снега в тенистых низинах, а настоящая, теплая весна еще не вступила в свои права.

Казалось, что юга, что должно быть тепло. Вот только ветер… Без него, скорее всего и неплохо было бы. Хотя… я придираюсь. В Петербурге, поди, еще снег лежит.

А тут уже немного и пригревает, иногда, как только луч солнца пробивает пасмурную погоду, прорывается с неба над Одессой, которое висит очень низко, до казалось, протяну я руку с балкона, подпрыгну только чуточку, и ухвачу облако за хвост.

Не нужно… а то так и шмякнутся с приличной высоты в три этажа можно, да об камни.

— Так говоришь, что пруссаки уже в Верхней Силезии? — глухо произнес я, не отрывая взгляда от мутного горизонта.

Я зачем-то переспросил, хотя утренняя депеша лежала на сукне моего стола, и чернила на ней кричали об этом факте совершенно недвусмысленно. Никаких кривотолков. Теперь еще и подтверждение от вице-канцлера пришло. Удивительно, что быстрее, чем донесение от Морица, то бишь, Бориса Августовича Саксонского, который командует русским Экспедиционным корпусом в Европе.

Нельзя сказать, что мы полностью прозевали это масштабное весеннее наступление на нашего союзника — Священную Римскую Империю. Нет, партию разыгрывали и мы и наши противники, как по нотам, и происходило ровно то, что мы и предполагали.

И всё же… всё же какая-то часть меня отказывалась верить в эту пугающую стремительность. Немцы шли стальным катком. Практически не встречая сопротивления, они вгрызались в одну из богатейших областей империи Габсбургов — в Силезию.

Доносили же, что прусская армия сильна. Но я, как человек, знающий о Фридрихе Великом, который еще не вступил свои права, а только принц, предполагал, что раз возвеличивают гений одного полководца, значит на контрасте с предшественниками-бездарями.

А тут… Фридрих Вильгельм I был, как я уже это понял, находясь в этом времени, не менее воинственным человеком, чем его сын. Да по сути, Фридрих Великий воспользовался плодами своего родителя.

Армия Пруссии была вышколена, великолепно по нынешним временам подготовлена.

— Англичане дали денег на то, чтобы Фридрих Вильгельм увеличил армию. Ваши любимые англичане. Теперь у пруссаков больше ста десяти тысяч человек. Немало, очень немало.

— Именно так, Ваше Величество. И вместе с тем, французы уже во Фландрии и Австрийских Нидерландах, — раздался из-за спины вкрадчивый, бархатный голос вице-канцлера Алексея Петровича Бестужева.

Я прикрыл глаза, слушая мерный скрип паркета под его шагами. Как он отнесся к тому, что я назначил канцлером Неплюева, но не него, не вице-канцлера?

Моя кадровая рокировка была рискованной, но необходимой. Я намеренно урезал его амбиции, не дав пока что занять пост полноценного канцлера Российской Империи, но взамен даровал нечто большее — безраздельную власть. Теперь вся внешняя политика была сугубо его прерогативой, его шахматной доской. Так что кое-какое повышение все же Бестужев получил. Больше полномочий.

Ну, разумеется, если не брать в расчет, что рука, двигающая главные фигуры, всё равно принадлежала мне. Для баланса был оставлен Иван Иванович Неплюев — жесткий, прагматичный управленец, чье внимание по моему категоричному требованию теперь концентрировалось исключительно на внутренней политике и хозяйственных вопросах.

Европа полыхала. Война набирала обороты, затягивая в свою кровавую воронку всё новые армии и короны. Это была не просто война, а какая-то обезумевшая мартовская свалка котов, где каждый рвал глотку каждому. Но пока они упивались геополитической резней, мой курс оставался неизменным, холодным и твердым, как уральская сталь: главным приоритетом России сейчас должно стать внутреннее развитие. Заводы, мануфактуры, экономика, финансы и выстраивание нового социального устройства. Пусть Европа истекает кровью; Россия в это время должна обрастать мышцами.

— Французский посланник, Ваше Величество, утверждает, что войну они ведут исключительно с Габсбургами за, цитирую, «справедливое престолонаследие», — Бестужев выдержал театральную паузу, словно пробуя слова на вкус. — И весьма недвусмысленно приглашают нас поучаствовать в этом грандиозном дележе. При этом они деликатно, но настойчиво указывают на то, что австрийцы, мягко говоря, не совсем честно поступили по отношению к нашему союзу, когда затеяли свои сепаратные переговоры с турками.

Бестужев был дьявольски аккуратен. Он не просил моей оценки. Интонация, с которой он подал эту информацию — по сути, глобальное предложение от Версаля, способное перекроить всю политическую карту мира, — звучала обыденно. Мол, предложили и ладно, дело житейское.

Вот только едва уловимые обертоны в голосе Алексея Петровича выдавали его