Василиск - сын Горыныча. Часть 1 - Тимур Машуков

Нет, я не дурак, мог бы и сразу начальнице Надзора позвонить. Но эта ж панику поднимет, сразу меня спасать кинется. А я обещал Деле встретиться. Поэтому пока Наташа все осознает, пока маме расскажет, пока они сигнал отследят — как раз выгадается время, за которое я все успею сделать. Ну, и скучно — хочется развлечений и разврата. Я ж уже с завтрашнего дня стану официально взрослым. Значит, сегодня последний день, когда можно творить все, что вздумается, прикрывшись несовершенным детским мозгом. Мол, маленький совсем, чего с меня взять?

Так что мы шли, и я смотрел по сторонам, пытаясь понять, нравится мне тут или нет.

Город был живым. Он дышал магией. Современные трамваи, сверкающие хромом, бесшумно скользили по рельсам, а рядом с ними на лошадях, чьи копыта оставляли синие следы, скакали курьеры в средневековых плащах. Над входом в пиццерию висел герб с драконом, а в витрине салона красоты стояла настоящая алхимическая печь, где вместо лака для ногтей варили зелье невидимости.

Я видел, как девчонка в кепке, похожая на малолетнюю бандитку, швырнула камень в стену, и камень пролетел сквозь нее, не оставив следа — стена оказалась иллюзией, за которой прятался трактир. Почему он за ней прятался, лично мне было непонятно. Но, наверное, он какой-то незаконный, и торгуют в нем всяким контрафактом типа надувных мужиков.

Все это было чужое. Не мое. Я шел по этому городу, как слепой кот, и только близость трех цыганок — Зары, Миры и Веры — согревала спину. Они шли с таким видом, будто владели этим миром. Никаких цыганских юбок, ни монист, ни платков. Только у Веры пряталась за воротником бирюзовая бусина — оберег, от которого пахло степью и полынью. Над их головами, если сильно прищуриться, висело мерцание — так струится воздух над раскаленным асфальтом. Это была их магия, готовая сорваться с рук. Я чувствовал ее, как чувствуешь приближение грозы — сухость в носу, звон в ушах, легкое покалывание в кончиках пальцев.

Мои печати, увы, вновь заработали, и чувствительность к магии заметно просела. Но даже этих крох хватало, чтобы видеть то, чего не видят многие.

— Сколько еще? — спросил я, когда мы миновали очередной мост, под которым вместо воды тек темный туман.

— Полчаса, — ответила Зара, не глядя на часы. Они у нее были, старые, с бронзовым циферблатом, но она никогда не смотрела на них. Она просто знала. — Твоя Деля будет ждать у лавки с антиквариатом. Зайдем на базар, а там уже легко будет найти. И спрятаться, если придется.

Она сказала «спрячемся», хотя мы ни от кого не прятались. Мы просто становились незаметными. Это было их искусство. Пока я гордо вышагивал, как на плацу, стискивая зубы от ненависти к собственному виду, цыганки периодически по очереди мягко растворялись в толпе. Их шаги становились неслышными, плечи чуть опускались, и они превращались в трех обычных клерков, спешащих на работу. Только Мира, проходя мимо мужика в розовом пиджаке, чуть шевельнула пальцем, и у того развязался шнурок на туфле. Он споткнулся, а его спутница-блондинка раздраженно цыкнула и потащила его дальше. Я усмехнулся. Магия была у них в крови, как и озорство.

Наконец, мы вышли на Большой базар. Это место напоминало мне цыганскую ярмарку, только огромную, как стадион. Ряды деревянных лавок, обтянутых разноцветным тряпьем, тянулись до горизонта. Тут пахло жженой смолой, свежим хлебом и чем-то кислым, как квашеная капуста. Над головами посетителей натянуты были веревки, на которых сушились светящиеся фонари, похожие на плоды инжира.

Толпа гудела — женские голоса перекрывал басовитый говор торговок, которые зазывали покупателей с таким надрывом, будто продавали не заколки, а спасение мира.

— Ну и бардак, — пробормотал я, оглядываясь.

Прямо передо мной на прилавке лежали шелковые платки, и между ними, как змеи, ползали светящиеся нити — защитные чары. Рядом девушка в клетчатом жилете продавала карты, но карты эти были не бумажными, а жидкими — они текли в бутылях, как ртуть.

— Ладно, место хорошее. Затеряться раз плюнуть. Спасаться легче, чем ловить.

— Верно, — сказала Зара, остановившись у колодца, который не имел дна.

Она повернулась ко мне, и в ее черных глазах мелькнула нежность, которую она тут же спрятала за железной маской деловитости.

— Мы довели вас, господин. Дальше вы сами.

Мира подошла ближе, поправила на моем желтом пиджаке бутоньерку — искусственный цветок, который почему-то пах настоящим жасмином. Она коснулась моего плеча, и я почувствовал, как по спине пробежала искра — ее магия, остаточная, защитная. Это был подарок, чтобы я не сдох в первом же переулке.

— Вера, — позвал я, когда самая младшая из них отступила на шаг. — Ты как?

Она улыбнулась, и улыбка у нее была детской. Девушка протянула руку и сжала мою ладонь. Пальцы у нее были холодными, как лед, но сердце билось о мою руку часто-часто.

— Смотрите в оба, господин, — сказала она. — Не выходите на свет — тьма ваш лучший союзник. А мы… Мы будем скучать…

— Я знаю, — кивнул я. — Идите. Возвращайтесь в табор. И не печальтесь — стану сильней и я призову вас. Наша встреча не последняя, и вы еще будет прятаться от меня.

Зара хмыкнула, поправила очки на переносице — простые, без диоптрий, просто для образа. Она вообще была королевой маскарада. Могла выглядеть как судья, как гулящая девка, как старуха, но сейчас она выглядела как женщина, которой больно отпускать меня в это осиное гнездо.

— Мы уходим, — сказала она грустно. — Через пять минут мы будем уже за городом. Через час наш табор покинет этот мир. Я… рада, что мы встретили вас. Теперь наша жизнь обрела новый смысл. Призовите нас в час нужды или если вам просто станет одиноко, и мы придем.

— Знаю, красавицы. Все знаю. Не надо печалится — вся жизнь впереди, и я знаю, что у вас она будет долгой. Берегите себя. И нет, я не скажу прощайте. Я скажу до свиданья.

Они помедлили. Все трое — как три черные птицы, собравшиеся в стаю. Мира сжала кольцо на пальце, оно полыхнуло короткой вспышкой, и я понял — она сняла свою маску. На секунду я увидел под строгим пиджаком вышивку, древнюю, как этот мир, и ветер донес запах костра. Потом она моргнула, и все стало как