Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Равиль посмотрел на него, а Колька смотрел в стекло. По стеклу текло, а за стеклом начинало сереть: стали видны сосны, пушки под соснами, люди у пушек. Было тихо, все ждали шести.
— Равиль, — сказал Колька. — Ты скажи.
Равиль не ответил.
— Ты ж видел, как он идёт. На Дону видел. Под Лисками видел, как он задом с платформы. Сегодня видел. Ты скажи. Как его. Мне не говорит. Может, тебе скажет.
Равиль молчал, и молчал долго. Колька не торопил: он знал, что Равиль молчит долго, только когда очень надо. На броде под Гжатском он молчал до вечера, у груши молчал, и сейчас молчал.
Стучал дождь, ровно работал мотор.
Равиль смотрел на руль, на большой чёрный руль с кнопкой сигнала посередине. Потом в окно: на пень, на колею, по которой студер лез наверх, на склон, по которому полз трос.
— Все стоят, — сказал Равиль тихо. — Полуторки стоят. ЗИСы стоят. Трактор сел, тракторист курит. А он идёт. Сам. Никто его не толкает. Он один идёт, а все стоят.
— Гена, — сказал Равиль, ещё немного помолчав.
Колька повернулся к нему.
— Гена, — повторил Равиль ровно, как называют фамилию на поверке. — Он тоже гонит. Все стоят, а он гонит. Ему кричат: стой. А он вперёд.
Колька смотрел на него. Глаза у Равиля были сухие.
Колька это видел. Почти год он не слышал, чтобы Равиль произнёс это имя. Один раз он сказал его на Волге, мокрый, из воды, сидя на песке: «Генка плавать не умел». Сказал и стал одеваться. А больше ни разу за год — ни на Каспии, ни в Персии, ни в горах, когда кругом обрыв и самое время всё сказать. Ни разу.
А сейчас сказал, и глаза сухие.
— Гена, — попробовал Колька.
Студер работал ровно, всеми шестью цилиндрами, и Колька слушал. Ничего не изменилось: мотор не чихнул, не взревел, не кашлянул, работал, как работал.
Но Колька услышал.
Как с Дуськой, как с Захаром — не ушами, а руками, через руль. Что-то встало на место, как шестерня входит в зацепление, тихо, без стука.
— Гена, — сказал Колька. — Ну, здравствуй.
Равиль положил руку на руль рядом с Колькиной.
— Он не обидится? — спросил Равиль не Кольку, а кого-то. — Что машина. Что его именем.
— Не обидится.
— Откуда знаешь?
— Он же гнал, — сказал Колька. — Ты ж сам говоришь. Ему б понравилось. Шесть колёс. Все ведущие. Его не остановишь.
— Ему б понравилось, — подумав, согласился Равиль. — Он бы на нём по стене поехал. Дурак рыжий.
И тут Колька увидел.
Равиль улыбался не одним лицом, а чуть-чуть, самым краем, где-то в глазах, в углу, у самого века. Как будто кто-то за стенкой, в тёмной комнате, чиркнул спичкой: не лампочка, только спичка, но чиркнул и подержал.
Колька отвернулся. Есть вещи, при которых другим смотреть не надо.
В шесть ударили гаубицы.
Ударили все четыре, над ними, в соснах. Студер подпрыгнул на рессорах, задребезжало стекло, с сосен посыпались вода, хвоя, шишки. Потом ударили другие, слева, справа, сзади, со всех высот, со всего горизонта, и над лесом встал сплошной гул, как стена. Земля под колёсами дрожала мелко и часто, как бок у коня.
Колька сидел и держал руль, а руль дрожал.
— Наши, — сказал Равиль.
— Наши. Наверх затащенные.
— Гена затащил, — сказал Равиль.
Сзади постучали в стекло. Колька опустил его и увидел Лукича, мокрого, под плащ-палаткой, с фляжкой в руке, только не с Митяевой, а со своей.
— Слышу, — сказал Лукич. — Через стенку. Как его?
— Гена, — сказал Равиль.
Лукич посмотрел на Равиля, на его глаза, долго, ничего не сказал и кивнул.
— Гена, — повторил он. — Студебеккер. Шестиколёсный. Номер… — Он подумал. — Номер я помню. Записал.
— Куда?
Лукич постучал пальцем по лбу под капюшоном.
— Рядом с Учётом, — сказал он.
И протянул фляжку в окно, Равилю, а не Кольке.
Равиль взял, глотнул и закашлялся.
— Это чего?
— Чача, — сказал Лукич. — Тифлисская. За знакомство.
Гаубицы били.
Ельню взяли тридцатого.
Брали её второй раз, и Колька был при обоих.
В первый раз, в сентябре сорок первого, он въезжал в неё на Дуське, без стекла. Город горел, на площади плясали в пепле, старухи плакали, и два десятка губных гармошек ревели все сразу, как коровы. Газеты писали: первая победа. Андрей знал, что она первая, знал, что следующей ждать долго, и знал, что через месяц всё, что на этой площади плясало, уйдёт на восток или ляжет. Поэтому он тогда плясать не стал, а стоял у Дуськи и смотрел.
Теперь он въезжал на Гене.
Города не было совсем. В сорок первом хоть стены стояли, а теперь не осталось и стен: трубы, кирпич, головешки. Немцы, уходя, жгли по дому, подряд. Колька это уже видел, в Сорокине, в деревнях под Можайском, видел и всё равно смотрел.
На площади никто не плясал.
На площади стояла пехота, мокрая, сидела на кирпичах, курила и молчала. Две старухи ходили между солдатами и всем подряд давали что-то из корзинки, мелкие зелёные яблоки. Солдаты брали и не ели, держали в руке.
— Тихо как, — сказал Лукич.
— Тихо, — сказал Колька.
— В тот раз шумно было.
— В тот раз первый раз был.
— Это верно, — подумав, сказал Лукич. — Первый раз всегда шумно. Второй раз — тихо. — Он посмотрел на старух с корзинкой. — А в третий раз и вовсе не надо будет. В третий раз мы тут не будем. Мы уже дальше будем.
— Будем.
— Опять знаешь?
— Знаю.
— Ну, раз знаешь, — сказал Лукич, — тогда ладно.
Рота везла снаряды за Ельню, на запад, по той самой дороге.
Колька её узнал, только не по самой дороге: дорога была другая, разбитая, переезженная танками. Он узнал её по земле. Лес кончился, и началось поле, открытое, как стол.
В сорок первом поле было жёлтое, с копнами: копны сложили ещё в августе, а убрать не успели.
Теперь поле было серое, два года некошеное, с бурьяном в пояс. Поперёк него шли немецкие окопы, ровные, как по линейке, с досками на стенках, торчала колючая проволока на кольях, и всюду были