Балканы - Даниил Сергеевич Калинин

Во-первых, что поляков на мызе не нашлось — польских работяг уволили, едва кайзер объявил войну нашему императору. Хозяева усадьбы, впрочем, также поспешили уехать в Алленштайн, а то и в Кенигсберг — оставив престарелого немецкого управляющего с такой же престарелой супругой.

Естественно, «никакой еды» в фольварке не оказалось — но когда Соловей, входивший в «трофейную группу», по простоте душевной полез сорвать хотя бы яблок… Вот тут управляющий вытащил на поводке здорового, злобного кобеля, задыхающегося от лая — и принялся ругать обомлевшего Ваньку Хабарого последними словами!

Знал ведь, гаденыш, что все россказни о свирепых русских дикарях есть газетная туфта — и что на самом деле в царской армии крайне строгие порядки в отношении к гражданскому населению…

Однако же, яростный лай пса и гневные выкрики на немецком привлекли мое внимание; кажется, сработала генетическая память — или я просто пересмотрел фильмов про фашистов? Но я почуял крайне острую «неприязнь»! Да еще и в голове что-то щелкнуло — и откуда не возьмись вспомнилось, что культурные бюргеры в том самом Алленштайне в 1914-м откроют огонь в спины русских солдат… В том числе из охотничьих ружей. А когда два корпуса 2-й армии Самсонова будут уже добивать в котле, «гражданские» окажут помощь германским солдатам — предоставив им собак для поиска окруженцев… И вот, когда красный от негодования Буркин был готов уже увести людей с мызы, я подоспел к разборке — в самом, что ни на есть, разъяренном состоянии:

— Пса заколоть штыками, фольварк обыскать! Если найдется хоть какое-то оружие, пусть даже фитильное ружье прошлого века — управляющего вздернуть на этой самой яблони!

Солдатики мои вытаращились на меня, словно в первый раз увидели. Потом Соловей первым, еще нерешительно потянулся к винтовке — и вот тут германец, кажется, что-то понял:

— Найн, найн, гер официр! Млеко, яйки… Шнапс!

Контраст уверенного в себе и злого хозяина, в одно мгновение превратившегося в заискивающего холуя (тотчас потянувшего пса в сторону!) был столь разителен, что я невольно усмехнулся… И повторил:

— Обыскать фольварк, найти оружие.

— Есть, ваше благородие!

Мстительно оскалившись, Буркин повел солдат на «штурм» — в то время как побледневший от страха управляющий замер столбом посреди двора… Один уже его внешний вид дал мне понять, что оружие в доме наверняка есть — и вскоре в дверях мызы действительно показался Соловей с охотничьей двустволкой в руках. Он счастливо потрясал ей, словно индеец томагавком:

— Есть, ваше благородие, нашел!

— Нихт, нихт… битте, битте…

Я вновь усмехнулся, поймав взгляд сузившихся и слезящихся от страха глаз управляющего — после чего с едва сдерживаемой злобой потребовал:

— Ведешь нас в погреб — или где там хранятся ваши запасы. Млеко, яйки, швайн! И вот тогда мы посмотрим, сумеешь ли ты выкупить собственную жизнь…

Что же, управляющий очень старался. Он показал нам погреб, спуск в который был до того тщательно замаскирован ковром и надвинутой сверху мебелью… А уж там нашлись далеко не только молоко и яйца! Хотя скотину и курей немцы с мызы действительно увели — но скорее всего, просто спрятали живность в окрестных лесах.

Впрочем, я не жаловался — Самойлов все равно бы крепко насторожился, увидев у моих бойцов свежую убоину. Но стеклянных банок с домашней тушенкой и смальцем в погребе была целая батарея! Нашлись и мешки с крупами, и вязанки домашней копченой колбасы, и копченое сало — а заодно и консервированные овощи, и даже компоты… Коих мои солдатики на деревне еще не знают.

Короче говоря, управляющий свою жизнь действительно выкупил — и я даже написал ему расписку о «купленных продуктах»… Не для немца, нет. Но если вдруг начнется какое-то разбирательство, то ему вряд ли поверят на слово — что русский офицер угрожал казнью. Да и бойцы все как один, встанут на мою сторону, подтвердив именно мои слова.

Еще бы! Пшенку на смальце, да с домашней тушенкой лопали всей ротой — и даже Самойлов, на что чистоплюй, решился «поверить» в мой рассказ о порядочном и щедром германском управляющем… Про яблоки которого мы, по совести сказать, совершенно забыли.

Зато яблочный компот выпили весь целиком… Впрочем, часть крупы и копченого сала у нас про запас еще осталось — да и весь шанцевый инструмент с фольварка мы забрали (саперными лопатами попробуй-ка вырыть окопы полного профиля!).

Да, хорошенько мы тогда оторвались — и действительно неплохо было бы найти похожий фольварк… Увы, я уже не успел ничего ответить на замечание «Соловья» — ибо в голове батальонной колонны вдруг послышался резкий звук офицерского свитка (что на марше, вообще-то, большая редкость). А когда солдаты оцепенело замерли, оборвав всякие разговоры, впереди вдруг раздалась протяжная команда — от которой сердце мое пропустило удар:

— Батальо-о-он! К бою!

…- Швытче, братцы! Швытче копайте!

Я дежурно покрикиваю на своих бойцов, усердно работая лопатой; песчаный грунт идет хорошо, этого не отнять — вот только бруствер получится рыхлым. Так что я как могу, приминаю его поверху саперной лопаткой — стараясь не сколько в высоту его насыпать, сколько пошире растянуть.

Эх, жалко, что пулеметная команда полка существует отдельно от батальонов и рот — а во взводах нет ручных пулеметов… На вооружении кавалерии, правда, состоит ручной пулемет «Мадсена», явно недооцененный в годы Русско-японской — и хорошо бы его оттуда изъять в пехотные части… Взамен предложив нашим конникам хотя бы и пулеметные тачанки!

А что — прогрессорство в чистом виде… Я ведь попаданец, мне же положено!

Посмеиваюсь сам над собой, сцепив зубы — а ведь на самом деле стараюсь отогнать шуткой нарастающий, гнетущий страх. Даже нет, не так… Страх.

Речь идет о страхе с большой буквы…

Солдатикам-то пока хорошо — многие действительно оживились, всерьез радуясь «настоящему делу», сменяющему бесконечные марши по пыльным дорогам. Тем более, что после Гумбинена и Орлау-Франкенау у бойцов появилось даже несколько снисходительное отношение к немцам… Но я-то знаю, что германцы умеют воевать. Что здесь и сейчас они будут атаковать при подавляющем численном превосходстве; также в памяти вдруг всплыло (в который уже раз!), что именно кайзер Вильгельм в значительной степени реформировал немецкую артиллерию. И теперь у врага подавляющее преимущество в тяжелых орудиях — включая и