Год 2000-й. Перелом эпох - Александр Борисович Михайловский

бывают разные, — хмыкнул я, — но, в общем и среднем, все правильно. Дефолт девяносто восьмого года был нужен для того, чтобы народ на всех уровнях очнулся от рыночного либерального дурмана и увидел, что стоит по пояс в трясине. Именно это обстоятельство самым решительным образом повлияло на исход думских выборов девяносто девятого года и президентских двухтысячного, что стало началом разворота страны на новый курс. И хватит на эту тему: то, что по поводу своего поражения думают разные либеральные деятели, мы сейчас обсуждать не будем. Время этих людей безвозвратно ушло, и наша задача — поскорее спровадить их туда, откуда они никому уже не смогут навредить.

Сделав небольшую паузу, я добавил:

— Что касается возможного выхода в начало девяносто девятого года, то у меня нет и не было никакого желания в третий раз подряд воевать за братушек, тем более что господин Милошевич сам стал причиной своих несчастий. К тому же варварские бомбежки Белграда были нужны для того, чтобы мировое сообщество, и, в первую очередь, русский народ, смогли разглядеть за американской маской поборников демократии и прав человека кровавое мурло колониалистов и безжалостных убийц. Видимо, было нечто такое, что поджимало кролика Билли, раз он решился на неоправданную и неспровоцированную агрессию в отношении страны, которая не сделала Америке ничего плохого. Или это и в самом деле был полигон для отработки действий против России, которую его друг Борис примерно за год должен был довести до распада и гражданской войны всех со всеми. Вероятность такого мотива далеко не нулевая. Однако, к счастью, этот поворотный пункт тоже остался позади, теперь в американское прекраснодушие верят либо идиоты, либо те, кому за это платят деньги. Третьего не дано, и это тоже факт тамошней действительности.

— Мне горько, — сказала Мэри, — когда в таком ключе обсуждают страну, в которой я родилась, но должна признать, что тут не было сказано ни слова неправды. Демократия и права человека — это слишком общие и абстрактные слова, чтобы ради них бомбить города и убивать людей, и в то же время террористы и экстремисты, вне зависимости от национальности, всегда остаются террористами и экстремистами. Поэтому прошу считать меня не американкой, а имперской гражданкой американского происхождения.

— Браво, милочка! — воскликнула товарищ Антонова. — Признание ошибок и даже преступлений своей страны — это показатель ваше личной зрелости, тем более что эти деяния были совершены не от крайней необходимости, а исключительно ради утверждения абсолютной власти и права на произвольное насилие.

— Когда-то, — вскинула голову Мэри, — в Америке были американцы британского, шотландского, ирландского, германского, французского, итальянского и даже русского происхождения — так почему бы теперь не быть имперцам родом из Америки? Думаю, если кинуть клич, таких людей окажется немного, но это будут лучшие из лучших.

— А разве вы не заметили, — вздохнула Нина Викторовна, — как из десятилетия в десятилетие мельчает ваша элита, политики в Белом Доме и Конгрессе все ничтожнее и суетливее, а идеи и методы у них все глупее и глупее? По сравнению с мистером Клинтоном или Обамой президенты Эйзенхауэр и Форд кажутся настоящими глыбами человеческой мысли.

— Несмотря на некоторую общую деградацию, умные люди в Америке не редкость, только вот на самый верх государственной пирамиды хозяева жизни пускать их в дальнейшем не собираются, — поправил я товарища Антонову. — У умных всегда есть свое мнение, зачастую отличное от мнения большинства жирных котов, а потому проблем с ними у тех может быть больше чем достаточно. Советский Союз рухнул, Америка стронг, так что думать больше незачем. А если найдется кто-то несогласный, так давить его бомбардировщиками, крылатыми ракетами и экономическими санкциями, а для этого большого ума не надо, знай себе размахивай большой дубиной. Впрочем, сейчас мы обсуждаем совсем не Америку. Поведение этого государственного образования уже давно измерено, взвешено и признано негодным. Ничего хорошего я от исключительного Града на Холме не жду, а потому, едва вашингтонские политиканы сунутся мне под руку, поступлю с ними как обычно в таких случаях. И вот тогда отольются малышу Билли сербские слезы. Но наша главная проблема не в Америке, а во внутрироссийской действительности, которая после девяностых находится еще в полужидком состоянии. Когда там все отвердело, то никакие американцы ничего с этим не могли поделать, не говоря уже о разной пузатой европейской шушере.

Самые Старшие Братья переглянулись, и товарищ Тамбовцев ворчливо произнес:

— Действительность в двухтысячном году была полужидкой, потому что не было в ней ни точки опоры, ни каких-либо жизненных ориентиров. Все четко понимали, чего именно допускать ни в коем случае нельзя, но никто не знал, к чему следует стремиться. Вот и Владимиру Владимировичу страшно было отрываться от либерального берега и пускаться вплавь в неизвестность, ведь возвращения к советским порядкам с их всеобщим дефицитом и диктатом мертворожденной идеологии ему хотелось меньше всего. Вот так и брели мы, нащупывая под собой дно, пока либеральный берег не скрылся в тумане, а впереди все равно было не видать ни черта, ибо мнения о желаемом будущем у всех были разные, зачастую противоположные. Одним хотелось в Либеральную Империю, чтобы образованные и «культурные» люди поделались господами над простонародным быдлом, и при этом чтобы над ними не стоял американский хозяин с кольтом в руке, забирающий себе все самое вкусное. Другие хотели жить в улучшенной и исправленной версии Советского Союза, чтобы все у всех было общее, одинаковое и красивое, как будто недостатки той системы можно было исправить какими-нибудь косметическими ухищрениями. Третьи были серединка на половинку — не хотелось им ни в Советский Союз за номером два, ни в Либеральную империю, потому что и то и другое казалось неприемлемым, хоть и по разным причинам. Эти люди желали, чтобы достоинства двух систем соединялись, а недостатки аннулировались, и, самое главное, чтобы их мнения и желания тоже имели для власти какое-нибудь значение, а то и в советские, и в либеральные времена кремлевские небожители были напрочь оторваны от народа. Владимир Владимирович по большей части народ слышал, а вот иные прочие, вроде господина Медведева, страдали по этой части глухотой и внимали только своему ближайшему окружению, которое шептало: «Не смейте кошмарить бизнес».

— Любая идеология умрет, если оторвется от жизни, — сказал я. — И это факт. Не вдаваясь в подробности, скажу, что и марксизм, и либерализм — это книжные теории, при своём рождении не прошедшие проверку практикой, и внедряли их в жизнь такие же книжные люди.