Царьград - Денис Старый
Их удалось каким-то хитрым образом то ли переманить за золото, то ли — в чем я обоснованно подозреваю своих людей, но судить вслух не берусь — просто выкрасть из самого Китая. Это были уникальные, редчайшие мастера по производству тонкостенного фарфора, секреты которого стоили жизней. И теперь их искусство служило моей прихоти, принося казне ощутимый доход.
Особенно, что появились два мастера, которые не непосредственно занимались производством фарфора на знаменитой фарфоровой мануфактуре в саксонском городе Мейсене. Это первая в Европе фарфоровая мастерская, на которой разгадали секреты производства такого вот «золота из глины». Занимается у нас этим делом все тот же, кто и в иной реальности, правда нынче он еще молод, но удалец и коммерческий делец, как оказалось, Дмитрий Виноградов.
Ну и хрусталь… Нет, горного мы не добываем, по крайней мере, в большом количестве, а вот искусственный — да, производить начинаем. Пока робко, но закупать у англичан их «свинцовый хрусталь» уже нет необходимости. Мало того, пробуем добавлять соли металлов для цвета. И что это? Стразы! По сути, их можно продавать чуть дешевле, чем бриллианты, одежду шить с ними, предметы роскоши украшать.
Как я узнал о способе производства страз? Удивительная у меня была некогда, в другой жизни, дама сердца. Ну или не сердца, а даже не какого-то органа, а кошелька. Нужно в некоторых кругах появляться с дамами, даже с такими, «искусственными». Так эта дамочка не знала таблицу умножения, а историю ювелирки так выучила, что удивляла познаниями и меня.
Более того, к изящному ремеслу создания елочных игрушек я безжалостно подключил абсолютно всех студентов недавно учрежденной Художественной академии. И продавались эти расписные безделушки баснословно дорого.
Но грамотная, агрессивная политика по насаждению этой новой традиции — с десяток заказных, восторженных статей в столичных газетах и журналах — сделали свое дело. Ажиотаж был колоссальным: все до единой игрушки смели с прилавков. И теперь ребром вставал серьезный государственный вопрос о том, чтобы срочно развернуть из тесной мануфактуры целую фабрику, производящую стеклянное и деревянное чудо в промышленных масштабах.
Мои соглядатаи доносили: в датском и французском посольствах, скрипя зубами от зависти к нашему размаху, тоже установили подобные елки. Кто знает, может быть, эта искусственно привитая русская традиция теперь перекочует в чопорную Европу куда как быстрее и пустит там корни более основательно. А то привыкли украшать свои дома лишь жалкими обломанными веточками. А тут — целое хвойное великолепие, и искусно выточенные игрушки со специальными хитроумными креплениями, чтобы они смертельно выгодно и богато смотрелись на пушистых лапах.
В той, стертой мной истории, всё это начало приходить в заснеженную Россию лишь со скрипучим правлением Николая Павловича. Получается, мы просто безжалостно пришпорили время, силой ускорив этот неповоротливый исторический процесс.
— Как бы нам сегодня не переусердствовать в грехе чревоугодия, — с легкой тревогой пробормотала моя ненаглядная, поправляя тяжелое ожерелье, исполненное, кстати, из страз. — Две плотные утренние трапезы подряд — это может оказаться слишком тяжело.
И я опять горько усмехнулся. Подобные крамольные для этого века вопросы стояли, наверное, пока только внутри нашей узкой семьи. Семьи, в которой я железной рукой культивировал строгую правильность здорового образа жизни. Ну, или хотя бы относительно здорового. Но уж точно без убийственных, подагрических излишеств в питании, сводящих в могилу местную аристократию. А еще я заставил всех — абсолютно всех без исключения членов моей семьи — до седьмого пота заниматься физическими упражнениями.
Пускай они проживут дольше. Пусть вырвутся из цепких лап ранней смертности, что косит людей этой эпохи, словно чума, и пусть тем самым укрепят молодую императорскую фамилию, дав ей запас прочности на века.
А сегодня нам нужно было не только пережить — или, вернее, переесть — этот интимный семейный завтрак, на котором я так жестко настаивал. Сразу после него в колоссальном объеме Большого тронного зала меня будут жадно ожидать высшие чины Российской империи со своими разряженными женами и старшими отпрысками. Человек двести, не меньше, будут присутствовать на этом грандиозном рождественском приеме, который я волевым решением решил сделать незыблемой государственной традицией.
Да, в этой хронологии сильно страдает сам Новый год, который теперь неизбежно случается уже после светлого Рождества. Но я искренне верю: единственно правильным является то, чтобы глубоко православная Россия не пребывала в скотском, пьяном виде и безумном чревоугодии во время строгого Рождественского поста.
Пусть уж лучше, по нашей исконной русской разгильдяйской традиции, страна сорвется с цепи меньше чем через неделю и продолжит дико гулять. Но уже с чистой совестью, без того тошного чувства, когда нужно ползти на исповедь к священнику и лицемерно каяться в грехах, осознавая, что ты прервал святой пост.
Мои мысли устремились дальше, к неизбежной буре. Я твердо собирался переводить сопротивляющуюся Россию на западный, григорианский календарь. Мне было до одури страшно думать о будущем. Не хотелось верить, что в нашем огромном, богоспасаемом Отечестве после моей смерти больше не появится столь же одержимого и сильного правителя.
Такого, который мог бы одним своим стальным волевым решением — хоть даже и проклятое крепостное право отменить небрежным взмахом руки! — и при этом удержаться на троне, не спровоцировав дворянский бунт и кровавое противостояние общества.
И раз уж есть реальная, пугающая угроза того, что после меня придут недостаточно волевые, слабые правители (хотя я жилы рву, всячески делая так, чтобы этого краха не произошло), то всю черновую работу я обязан закончить сам. Я введу полноценный, точный календарь и железной рукой доведу до конца, завершу ломку и реформу русской грамматики.
Между прочим, умнейший Феофан Прокопович пока что — к моему небывалому, глухому раздражению — уперся и встал в позу. Он отчаянно сопротивлялся введению нового времяисчисления, несмотря на то, что лучшие умы по моему прямому требованию уже доказали ему с цифрами в руках, что этот календарь научно обоснован. Но я холодно рассчитывал на то, что мы всё-таки сломаем эти церковные барьеры и преодолеем все противоречия.
С тяжелым сердцем, но прямой спиной, я величественно входил в Малый тронный зал, который на сегодняшний день превратился в малый обеденный. Это колоссальное помещение с высокими сводами использовалось для подобных нужд впервые. Да и в целом, здесь еще какие-то две жалкие недели назад в строительной пыли потели мастера отделочных работ и ругались художники-оформители. Именно они, балансируя на лесах, создавали ту кричащую, необычайную, ослепляющую