Лезвие и цветок - Тим Волков

Они пожали друг другу руки, и Иван Павлович пошёл в ординаторскую, чтобы немного отдохнуть. Идти домой он не стал, решив, что лучше останется на всякий случай здесь. Как оказалось поступил правильно.

* * *

Иван Павлович только успел прилечь на жёсткую койку в ординаторской, как дверь распахнулась. На пороге стояла медсестра — та самая, что ассистировала ему на операции. Лицо её было бледным, глаза широко раскрыты.

— Иван Павлович! Быстрее! Пациент ваш, гражданин Лосев… ему хуже. Открылось кровотечение!

Петров вскочил, даже не успев стряхнуть усталость. Он выбежал в коридор, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Когда он ворвался в палату, где лежал Лосев, картина была ужасной.

Лосев лежал на полу, прижимая руки к груди, и сквозь пальцы сочилась кровь. Он пытался встать, но упал, сбросив с койки капельницу. Рядом стояла медсестра и растерянно смотрела на него, не зная, что делать.

— Отойдите! — крикнул Иван Павлович, опускаясь рядом с ним на колени. Он разорвал повязку, увидел, что швы разошлись — Лосев, видимо, резко поднялся и упал, задев рану.

— Ну, что же ты наделал? — прошептал он, начиная останавливать кровь. Он работал быстро, профессионально, зажимая сосуды, накладывая новые швы. Лосев был без сознания, но дышал тяжело, с присвистом. Лицо его было бледным, как у мертвеца.

— Он очнулся, — сказала медсестра, стоя позади и не решаясь приблизиться. — Очнулся после операции, а потом… Видимо увидел, что в больнице, и попытался встать. Я пыталась его остановить, но не смогла.

— Что с давлением? — спросил Иван Павлович, поднимая Лосева обратно на кушетку.

— Пульс едва прощупывается, — ответила медсестра.

Иван Павлович поднял голову. В глазах у него стояла холодная решимость. Он понял, что Лосев может не пережить эту ночь. Если он умрёт, все ниточки оборвутся. Зайцев, сеть, убийца — всё останется тайной.

— Валдис, — сказал он, резко оборачиваясь к двери, где стоял чекист. — Зайди. Быстро.

— Звал?

— Он умирает. Он может не пережить эту ночь. Мы должны поговорить с ним сейчас. Пока он ещё может сказать хоть что-то.

Валдис понимающе кивнул. Они вдвоём переложили Лосева обратно на койку. Медсестра ушла за лекарствами, оставив их одних. Лосев, наконец, пришёл в себя и открыл глаза.

— Где я? — спросил он хрипло.

— В больнице, — ответил Иван Павлович, наклоняясь к нему. — Ты пытался сбежать. Теперь ты очень слаб. Скажи нам, кто за всем этим стоит. Кто убивает людей и забирает их кровь?

Лосев усмехнулся, но усмешка вышла кривой и болезненной. Он попытался повернуть голову, но ему было трудно дышать, и он откинулся назад, закрыв глаза.

— Я не скажу, — прошептал он. — Вы не поймёте. Это сложнее, чем вы думаете.

— Да что же ты, паскуда, до последнего молчишь⁈ — не выдержал Иван Павлович. — Я умираешь ведь, а перед смертью исповедаться не хочешь. Грехи свои гадкие тянешь с собой на тот свет! Ты детей убивал!

— Не жалоби, доктор, — одними губами прошептал Лосев. — Я в тот свет не верю, атеист. Я…

Он вдруг замолчал, закрыл глаза.

— Умер? — тихо спросил Валдис.

Иван Павлович покачал головой.

Лосев вздрогнул, открыл глаза и посмотрел на Петрова. Теперь его взгляд был мутным, почти бредовым. Он явно терял сознание и не понимал, что говорит и что делает. И вдруг его лицо осветилось удивлением.

— Доктор… — прошептал он, а потом вдруг радостно воскликнул. — Это вы… Это вы пришли за мной. Садовник.

Иван Павлович замер. Садовник. Это слово обожгло его, как удар током. Он не знал, что Лосев имеет в виду, но он знал, что это может быть его единственным шансом узнать правду.

Валдис кивнул — мол, чего это он?

— Путаность сознания, — одними губами прошептал Иван Павлович. — Дезориентация. Хуже становится.

— Да, это я, Садовник, — медленно произнес Валдис, отвечая на вопрос Лосева. — Я пришёл. Теперь ты должен сказать мне все. Слышишь? Расскажи мне. Ведь мне можно доверять. Кто убивает людей и забирает их кровь?

Лосев тяжело вздохнул, его лицо было бледным, почти прозрачным.

— Ты не знаешь… — прошептал он. — Ты не знаешь, что он делает. Но я… я видел… Он в театре.

— В каком театре? — спросил Иван Павлович. — Скажи мне, в каком театре?

Лосев задрожал, словно его бил озноб. Его глаза закатились, и он начал говорить, выплёвывая слова с огромным трудом.

— Там… там он… он забирает их… Он оставляет цветы… — прохрипел он, его дыхание стало прерывистым. — Там… там, где сцена… Он говорит, что это… это искусство… Не дай ему… не дай ему забрать ещё кого-то…

— В каком театре? — повторил Иван Павлович, но Лосев только затряс головой. — В каком театре? Скажи мне!

Но Лосев уже не мог говорить. Его дыхание стало ещё более прерывистым, он закашлялся, на его губах показалась пена. Иван Павлович понял: он умирает. Последние слова, которые он произнёс, уже не имели смысла — какие-то жуткие хрипы и звуки. Он умирал, и вместе с ним умирала тайна, которая могла раскрыть всё.

— Какой театр? — повторил Валдис.

Но Лосев не ответил. Он был мертв.

По всей Москве поползли слухи. Старорежимные старушки шептались: мол, пробудился на каком-то кладбище вурдалак, по ночам выходит, охотится по всей Москве. Нападает на людей и пьет кровь!

Обсуждали сие и в очередях, и на кухнях, но — там уже со знанием дела. Не вурдалак это, а вампир, посланный силами Тьмы из Трансильвании извести весь русский народ. В ЧК про этого вампира знают, но ничего не делают, потому что сами боятся. Да и что они могут сделать-то? Нет уж, светская власть тут не справится, тут крестный ход нужен! Чтоб сам архимандрит, да все приходские батюшки, да паства… С особо чтимыми иконами, с хоругвями, со псалмами!

— Слышали, да? — председатель ВЧК обвел собравшихся пронзительным взглядом, и, выругавшись по-польски, велел секретарше принести чай.

— Доклады ваши я слышал, — чуть помолчав, продолжил Феликс Эдмундович. — Теперь бы хотел узнать, что конкретно вы собираетесь делать?

— Во-первых, пресечь слухи, — тут же предложил Иванов. — Запустить, так сказать, контрслухи. Мол, про вурдалаков нагнетают специально, с