Коновал - Виктор Гросов

— Видишь? — тихо сказал Савелий. — Есть хочет.

— Вижу. Но не дам.

— Злой будет.

— Да? Значит, силы появились.

Старик рассмеялся. Здесь мне было проще шутить, ведь никто не умирал у меня на глазах прямо сейчас и ни один Государь не ждал за дверью решений его проблем.

Прошло еще какое-то время. Я проверил его, пульс продолжал снижаться, слизистые выглядели нормально, живот звучал гораздо живее. Повезло мне с пациентами, однако. Сами справляются. Не думаю, что это будет долго продолжаться, по закону подлости, в какой-то момент все может пойти вразнос. Я задумался над тем, что мне нужны инструменты, снадобья. Нужна какая-то сумка или мешок. Вот разошелся, мечтаю уже о собственном деле, когда над головой еще висит занесенный меч в руках Государя.

В этот момент Федька, который менял подстилку у входа, остановился и посмотрел в угол стойла.

— Дядька Савелий…

Старик подошел к загону. Я поднялся и сразу понял причину общего интереса.

Воронец наконец оставил навоз.

На несколько мгновений возле совершенно обычной конской кучи стояли два взрослых мужика с выражением такой сосредоточенности, будто читали высочайший указ Царя.

Я присел, посмотрел количество и плотность. Навоза было меньше обычного и суше, чем хотелось, зато содержимое кишечника явно двигалось.

Федька спросил с надеждой:

— Значит, выздоровел?

— Назовем так: навоз вышел.

Парень озадачился.

— А это разве не одно?

— Если бы все было так просто, коновалам можно было бы платить мешком овса раз в год и больше не держать.

Мальчишка фыркнул.

Воронец стоял довольный, будто на ипподроме первым прискакал.

И тут мне вспомнился институт.

На третьем курсе нас отправили на практику в хозяйство, название которого я уже успел подзабыть, зато коровник запомнил. В одну из первых ночей у коровы после тяжелого отела начались проблемы, и мы с одногруппником до рассвета дежурили. Когда все наконец наладилось, идти в домик практикантов сил не осталось. Я улегся на сложенные мешки в проходе, приятель устроился рядом на каком-то старом ватнике.

Проснулся я от того, что через перегородку теленок старательно обсасывал рукав моей куртки.

Я тогда орал, отбирал руку, ругался на запах и обещал, что никогда в жизни больше не стану спать в коровнике. Наш преподаватель, пришедший утром, посмотрел на мокрый рукав и сказал, что раз теленок сосет все подряд, значит, с аппетитом у него порядок, а куртка — небольшая плата за образование.

Обещание продержалось года два.

Я усмехнулся и вернулся к Воронцу. В сравнении с порубом Александровской слободы даже коровник из студенческой практики сейчас вспоминался как гостиница.

Через некоторое время я разрешил дать жеребцу немного хорошего сена. Именно немного. Савелий сам отмерил маленькую охапку и поставил перед Воронцом. Жеребец принял корм с таким видом, словно добился наконец справедливости после долгих притеснений.

Овес оставили, не хотелось проверять его желудок этим.

Бельский подошел под вечер. Воронец узнал хозяина и ткнулся мордой ему в плечо. Богдан Яковлевич провел ладонью между глаз, потом осмотрел коня. Я заметил, что он знает, где жеребца чесать и как тот любит ставить голову.

— До утра останешься тут? — спросил он.

О как. Серьезно? У меня есть выбор?

— Останусь. Если снова прихватит, будет лучше если я буду тут же.

Бельский хотел еще что-то сказать, потом просто велел своему человеку быть рядом и ушел.

Савелий предложил мне ночевать в небольшой каморке при конюшне, только я попросил оставить дверь открытой. Оттуда Воронца было слышно, а до стойла — несколько шагов. Спать рядом с жеребцом на подстилке я точно не собирался: шесть сотен килограммов этого пациента могут создать ситуацию, где надо будет лечить самого врача.

В каморке нашлась широкая лавка, овчина и несколько мешков, которые Савелий велел подложить под бок. Для другого человека запах конюшни вряд ли сошел бы за уют. У меня же впервые после попадания возникло приятно чувство — мне не надо прислушиваться к каждому шагу за дверью.

Я лег, подложил здоровую руку под голову и успел подумать, что преподаватель из института все-таки оказался прав тогда.

На следующей мысли я уже уснул.

Проснулся я от звука, Воронец жевал сено. Но больше всего меня радовало, что никто не тащил меня к царевичу, не спрашивал, отчего человек умирает после неизвестного снадобья. За стеной просто работали челюсти здоровеющего жеребца.

Я полежал еще немного на лавке, проверяя, насколько сильно затекла спина. Спал я, судя по всему часов шесть-семь, чего со мной в этом веке еще не случалось. Савелий нашел для меня овчину, под бок подложили мешки, а из конюшни всю ночь тянуло знакомым запахом сена и лошадиной шерсти. Курорт просто.

Воронец встретил меня добрым фырканьем, глаза следили за каждым движением людей. Увидев меня, жеребец сразу сунул морду вперед и полез к рукаву.

— Даже здороваться разучился. Сразу завтрак клянчишь.

Он потянулся к пустой кормушке и демонстративно провел губами по краю. Видимо, решил, что я недостаточно хорошо понял намек.

Савелий сообщил, что ночью новых приступов не было. Жеребец пил, дважды оставлял навоз, большую часть времени стоял или спокойно лежал. Я быстро прошелся по знакомым признакам: пульс уже гораздо ближе к нормальному, рот влажный, десны хорошего цвета, живот вполне бодро работал. После ночи Воронец выглядел настолько хорошо, что позволил себе толкнуть меня, пока я слушал бок.

— Вот, узнаю пациента. Вчера помирал, сегодня уже игриво толкается.

Я разрешил дать еще немного хорошего сена. Савелий отмерил сам и проследил, чтобы молодой помощник верно выполнил свою задачу.

Неужели все обошлось? Неужели можно вздохнуть спокойно? Ох, чувствую, это всего лишь затишье…

Спокойно мы проработали ровно до тех пор, пока к Воронцу не направился Федька с ведром. Еще минуту назад мальчишка поил из него старого серого мерина в соседнем ряду, который тоже хворал. Потертый край и темную веревку на дужке я запомнил. Мерин тогда дважды кашлянул, облил водой губы, после чего Федька сполоснул ведро у колоды и налил свежей.

У стойла я перехватил мальчишку:

— Серого этим же поил?

Федька спокойно объяснил, что посудину ополоснул как положено и набрал чистой воды. Оправдываться ему в голову не приходило: сделал то, чему учили. Серый кашлял уже третий день, зато ел исправно, и работу ему убавили.

Разговор услышал Савелий. В общей