От Смоленска до Москвы - Андрей Николаевич Савинков
Впрочем, тело и тут мне помогло, дав направление, в какую сторону двигаться. Видимо, его хозяин повторял утренний ритуал слишком много раз и успел выработать привычку. Подошёл к кровати: рядом лежал подготовленный комплект одежды. Широкие штаны, не шаровары, в каких любят показывать казаков, но явно кавалерийского типа. Расшитый золотом и даже на вид очень богатый, длинный, ниже пояса, камзол, плотный, с застёжками спереди. Сел как влитой, явно по фигуре хозяина подгонялся, а не в ближайшем секонд-хенде купленный. Пояс тоже весь расшитый какими-то узорами, попеременно цветочными и геометрическими. Как его завязывать, было не совсем понятно, но и тут механическая память рук не подвела, изобразив какой-то сложный узел, повторить который я бы с первого раза и не взялся, а вот дальше…
— Ух ты… Какая цаца…
К стойке кровати была прислонена сабля в богатых, украшенных золотом и камнями ножнах. Я, даже не пытаясь сдерживаться, ухватил рукоять и выдернул клинок наружу. Стальная полоса тускло блеснула в свете масляной лампы. Длинное лезвие, под метр длиной, сразу намекало на кавалерийское назначение данного оружия, в пешем строю такой махать не слишком удобно — длинновата. Зато рукоять удобная — массивная, но при этом простая гарда в виде загнутой под прямым углом передней части крестовины, навершие слегка загнуто вперёд, образуя этакий уступ, упрощающий широкие рубящие удары с оттягом.
Я прямо вот так, стоя на ковре, сделал несколько фехтовальных движений. Удар в первый сектор, финт, тычок в восьмой. Удар сверху слева, справа и потом немного понтовая и редко применявшаяся в реальном бою, но красиво выглядящая мельница над головой. Воздух негромко свистнул под рассекающим его клинком, а тяжёлая ткань балдахина едва заметно колыхнулась от движения. Сабля лежала в руке как влитая, и, что было особо приятно, тело явно знало и умело работать с этим оружием, все нужные мышцы и связки отрабатывали как и положено.
— Прекрасное оружие, хотя я бы, конечно, предпочёл нормальную шпагу, — пробурчал я себе под нос.
Судя по оружию, меня занесло куда-то в XVI–XVII век, потому что со второй половины XVII века сабли начали потихоньку уменьшаться и в длине, и в массивности, да и изгиб становился меньше. Развитие огнестрела потихоньку отталкивало «белое оружие» на второй план, его чаще носили для статуса, а не для реального боя. Опять же фехтовать таким веслом достаточно сложно, а реальное использование холодного оружия всё больше уходило с полей сражений в плоскость защиты собственной чести. Боевая сабля превратилась в дуэльную, а потом и в церемониальную шашку, потеряв по дороге тяжёлую и дорогую гарду.
Я попытался прицепить саблю к поясу, но понял, что сначала нужно обуться, и вот тут у меня возникли определённые проблемы. В качестве обуви мне были предложены тяжёлые ботинки с массивными желтоватыми — золотыми, что ли, или просто позолоченными — пряжками и… Обмотки? Портянки? Чёрт его знает, что это такое и как этим пользоваться.
Я покрутил в руках длинную полосу ткани, примерился было намотать её на ногу, но быстро понял, что с таким подходом рискую стереть о сползшую портянку, все что только можно. Эх, где мои привычные носки?
И в этот самый момент кусок шатра в одном месте сдвинулся в сторону, и внутрь вошёл какой-то немолодой бородатый дядька в куда более простой одежде, нежели та, что была на мне. Мужик был крепкий, широкоплечий хоть и не слишком высокий, с обветренным лицом и густой бородой, в которой уже заметно пробивалась седина.
— Wasza Książęca Mość już wstał? Po co Wasza Miłość sam się ubiera? Trzeba było mnie zawołać, zaraz bym pomógł, — произнёс бородач по… Польски, судя по набору звуков, и тут я с удивлением понял, что знаю этот язык. Странное ощущение. Это был не встроенный в мозг переводчик, нет, я действительно прекрасно понимал то, что мне говорят, как носитель языка. Бородач назвал меня королевским высочеством и предложил свои услуги в деле утреннего туалета. Это было немного странно, учитывая, что последние лет тридцать пять в этом плане я как-то обходился собственными силами.
— Слей воды для умывания, Казимир, и помоги обуться, — совершенно на автомате ответил я тоже на польском.
Это было ещё более странно, чем понимание языка, который ты никогда не учил. Ну потому что польский всё же родственен русскому, да и малороссийское наречие я тоже в принципе понимал, спасибо всё той же бабушке, а там и до польского не так далеко. А вот говорить на незнакомом языке я бы не смог даже под страхом смертной казни. А поди ж ты.
— Сейчас, конечно, — слуга, а это был очевидно именно он, тут же просеменил к умывальному столику, схватил кувшин и быстро-быстро покинул шатёр, очевидно отправившись за водой, при этом я остался наедине с собой и предметами быта… А я даже слабо представляю, какого они столетия.
Быстро подскочил и принялся в темпе вальса изучать содержимое сундуков и прочих ящиков, которые имелись в моей спальне. Если хозяин тела был «королевским высочеством», то есть принцем, то рубль за сто, у него имелись какие-то документы, письма, хоть какой-то текстовый материал, изучив который можно было получить больше информации о происходящем вокруг. Надеяться, что знания будут всплывать в голове сами, как уже появившийся сам собой польский язык, — это конечно хорошо, но не слишком надёжно, я всё же предпочёл бы разобраться в том, куда меня занесло, самостоятельно.
Шмотки, шмотки, какая-то утварь, барахло, всё не то. А вот!
Наконец один из сундуков порадовал меня «печатной продукцией». Первым, что логично, нашёлся молитвенник, в богатом окладе, с золотыми уголками… Им тут что, некуда девать драгоценности, что они золото повсюду лепят… Хотя если реципиент королевич, то конечно…
Молитвенник оказался ожидаемо на латыни, впрочем — что опять же несказанно обрадовало — этот язык я тоже, оказывается, знал. Причём не в университетском объёме, чтобы знать, что «Lingua latina non penis canina» правильно произносить как «Lingua latina non penis canis est», а по-серьёзному. Судя по всему, подростка дрючили мёртвым языком без всяких скидок.
Быстро осмотрев форзац и нахзац и не обнаружив никаких дарственных или других интересных в данной ситуации надписей, я принялся шарить по сундуку дальше. Какие-то тетради, с учебными по виду записями, сделанными красивым каллиграфическим почерком, дальше пара учебников — по математике и по словесности, «Записки о Галльской войне» Цезаря, тоже на латыни и тоже без дополнительных опознавательных знаков, и на самом дне небольшая шкатулка, закрытая на солидный с виду навесной замок.
Шкатулка была деревянная, тёмная, с потемневшими от времени