Коновал - Виктор Гросов

— Прежний Арсений попусту языком не трепал, — продолжил Бельский. — Глазом примечал, помалкивал. Про коней я верю: ты и раньше ошибки подмечал. Сидит передо мной тот же Сухой. Шрамы твои, старое помнишь, почти. Только нутро точно чужое вставили.

Я смолчал. Бельский сразу почуял бы вранье про Божью волю или ушиб головы.

— Сам в себе не разберусь, — ответил я. — После царского удара в голове все путается.

Бельский долго сверлил меня взглядом, затем посмотрел на перевязанную руку и поднялся:

— Ладно. Пошли.

До конца он мне не поверил, но к счастью за нож не хватался, значит поживу еще. Я вспомнил достаточно, поэтому самозванцем Бельский меня не объявил, уверен Богдан станет следить за мной еще пристальнее.

У порога Бельский обернулся и тяжело посмотрел на меня, прищурившись. При следующем случае он проверит меня делом.

Бельский повел меня обратно в царские палаты. По дороге я прикидывал, что будет дальше. После расспросов о прежней службе Богдан Яковлевич вряд ли проникся ко мне доверием. Государь сегодня миловал, завтра отправлял на плаху. Раз с утра голову не сняли, день удался.

В царский покой Бельский вошел первым, меня впустили следом. Иван Васильевич сидел за дубовым столом, на котором лежала груда судных грамот. Одну он отодвинул рукой, унизанной перстнями. В его глазах я был служилым холопом, которому подыскивают правильное применение.

Бельский доложил: Сухой старую службу помнит и в конях смыслит. Лишнего из него не вытянешь.

Государь выслушал его и уставился на меня:

— Стало быть, Арсений, в лекари ты не просишься? Все, что умеешь, от кобыл перенял?

— От скотины многое видно, государь, — ответил я, глядя в пол перед его сапогами. — Когда годами за табуном ходишь, примечаешь, от какой травы утробу рвет и отчего рана гниет.

Я пожал плечами, ничего более путное в голову не лезло. Иван Васильевич слушал, не шевелясь. Кажется, Государя сейчас мало занимали чудеса и святые откровения.

— Сына моего ты от смерти отвел, пока немцы вокруг скакали, — негромко проскрипел он. — То благо. Но в лекари я тебя не верстал. Богдан сказывает, ты в конском деле смышлен. Вот на конюшне и посидишь. Не в поруб же тебя…

Царь скомкал край грамоты и глянул исподлобья:

— Хромает конь — лечи. Сдохнет — сам шкуру снимешь. К сыну без спроса не подходи, сами позовут. На конском навозе твою мудрость проверим. После царевича-то легче должно быть.

На этом аудиенция кончилась.

Расклад вышел простой: плаху сменили на работу по специальности под присмотром. С конного двора меня выпускали по приказу, на ночь запирали в клети. Человек Бельского должен был ходить за мной по пятам. Оружия мне, само собой, не вернули.

Бельский вывел меня во двор и сдал приставленному стрельцу, по дороге объяснив порядок. Над конюхами самовольничать не разрешалось. О любом подозрительном деле надо было сразу сообщить Богдану.

После пыточных воспоминаний и царского взгляда я готов был считать эту конюшню курортом.

Конный двор Александровской слободы устроили основательно. Просторные бревенчатые конюшни стояли в два ряда: в одном держали верховых коней, в другом тягловых. В проходах конюхи убирали стойла. Под навесом кузнец осаживал подкову на копыто рослого мерина.

Конюхи знали свое дело, царские лошади стоили целых деревень, и за ними ходили как за малыми детьми. В стойлах было сухо, сбруя висела в тепле на крюках.

Старшим конюхом оказался жилистый мужик с окладистой седой бородой. Его имя я вспомнил сразу — Савелий. Прежний Арсений, похоже, не раз чистил с ним копыта.

Стрелец Бельского передал царский наказ. Савелий выслушал, покосился на повязку у меня на руке и спросил:

— За советом к нему ходить али сам полезет?

— Больных показывать. Инструмент давать, но в драку его не пускать.

Савелий принял ответ. Ему было плевать на царские тайны, лишь бы я не мешал работе и под копыта не лез. Благо, он знал, что я толковы с конями, поэтому особых претензий ко мне у него не было.

Мы пошли вдоль стойл. Я молчал, пока Савелий по-деловому перечислял хвори: вороной мерин после гоньбы не пьет, рыжая трехлетка бережет левую ногу. Старик знал каждого коня по кличке и повадке, а хромоту сразу определял.

Лезть со своими порядками я не спешил. Конюхи знали дело: стойла чистили досуха, за копытным рогом следили. Мне бы сначала посмотреть на руки работников, только потом открывать рот.

У одного денника кузнец подчищал трещину на роговой стенке копыта. В другом кобыле промывали содранный на переправе бок. Волос вокруг раны аккуратно остригли, сверху положили чистую холстину. Причин вмешиваться у меня не было.

Возле кормового сарая я притормозил. Сено было сухим и пахло лугом. От мешков с овсом у стены тянуло сыростью.

Савелий перехватил мой взгляд:

— С обоза зерно подмокло. Сухое перебрали, это к стенке смели. Обозным клячам по горсти скармливаем.

— Покажи, — попросил я.

Савелий пожал плечами и развязал мешок. Зерно слиплось, благо плесенью пока не пахло.

— Если пойдет затхлостью — лучше не давать, — осторожно сказал я. — Даже обозным. Кишки спалит, потом всем двором замучаетесь павших закапывать.

Старик посмотрел на меня с ухмылкой:

— Знамо дело. Гниль в корыто не сыплем.

К сумеркам мне отвели закуток в пустой людской избе при конюшне. Там стояли кадка с водой и лавка, а вместо тюфяка выдали мешок с соломой. Стрелец Бельского сел на пороге, положив бердыш на колени.

Свободы мне отмерили ровно до конюшенного забора. После петли и плахи отличный был расклад.

К вечеру я уже разобрался в порядках конного двора. У дальней стены конюхи разгружали подводы с овсом, возле кузни насаживали подкову.

Лезть сюда с переустройством я пока не собирался, я тут на птичьих правах. При Конюшенном приказе кормились сотни людей: кто ведал фуражом, кто ковкой. У каждого имелась родня или покровитель по службе. Сунешься учить их жить — в лучшем случае получишь вилами в бок в темном проходе, в худшем снова окажешься у Бельского.

Савелий как раз показывал мне жеребцов после перехода, когда из соседнего ряда прибежал молодой парень:

— Дядь Савелий! Воронец мается! То ляжет, то вскочит!

Савелий сразу бросился туда, я поспешил следом.

Воронца я узнал. Прежний Сухой знал этого темно-гнедого жеребца; у заднего венчика белела отметина. Конь был своенравный и чужих к морде не подпускал, но сейчас забыл про гонор.