Прапорщикъ - Геннадий Борчанинов
Присутствовать при всём допросе мне не довелось, очень скоро фон Беренс отослал меня прочь. Вызовут, если понадобится. Поэтому я сходил до лазарета, где проведал своих раненых — Алексея и Филимона, заглянул к капитану Далевскому, который заново учился ходить, опираясь на палку, а потом ушёл к себе домой.
Несколько дней мы вынуждены были бездельничать, и я ловил на себе раздражённые взгляды поручика Ефимова, крайне недовольного таким положением дел. Однако меня и мои два десятка числились откомандированными приказом подполковника Мейендорфа, снова исполняющего обязанности командира полка, и ротный ничего не мог с этим поделать.
А затем началась рутинная планомерная работа по проверке того, что наплёл Митрофан. Места встреч, его контакты, маршруты и прочее. Само собой, после столь громкого ареста вся их шайка залегла на дно. Шульц, фамилию которого назвал арестованный, на встречу не явился, на торге и возле складов тоже всё переменилось, народа стало меньше, а при виде солдат некоторые и вовсе разбегались, как тараканы. Самого Краузе тоже найти не удалось, и слухи были крайне противоречивыми, то ли он в Познани, то ли в Кёнигсберге, то ли где-то ещё.
Ударили декабрьские морозы, служба превратилась в череду коротких патрулей, докладов ни о чём и редких визитов в офицерское собрание. Отгремели Новый Год и Рождество, начались святки. Расследование на это время почти остановилось. Цепочку разматывали, но очень уж неспешно. Здесь в целом ритм жизни такой и был, неспешный, неторопливый. Особенно зимой.
Арестованного держали под охраной, отдельно от всех, на случай, если его попытаются убить, как Ноймана, то есть, охраняли не только общество от него, но и его от общества. Поэтому охрану повесили на меня и мой отряд.
Но и обязанности по наблюдению с нас никто не снимал.
Пришлось даже переодеться в гражданское платье, чтобы от нас перестали шарахаться. Одежду пришлось взять напрокат, и даже не для всех. Я и сам примерил, с ужасом понимая, что уже несколько лет не носил ничего, кроме потёртых мундиров, и ощущение это было дикое и страшное. Что-то мне подсказывало, что если меня переодеть в штатское и отправить ко двору государыни или даже просто в Петербург, эффект будет примерно тот же, что и при моём путешествии во времени. Растерянность, ступор, и так далее. Придётся цепляться за эту военную машину, просто чтобы не сойти с ума.
Служба, при всех её минусах и опасностях, давала какой-то якорь, хоть какую-то стабильность. И мы теперь стабильно каждый день мотались на окраину Мариенбурга в поисках людей, которых нам описывал Митрофан, приобретая бесценный опыт. Как минимум, мы научились отличать обычную работу купцов и приказчиков от подозрительных и мутных действий.
Арест Митрофана и гибель его подельника больших перемен не вызвали. Да, наши оппоненты стали осторожнее, да, они затихарились, чтобы не маячить лишний раз на виду, но деятельность свою не прекратили, и на место Митрофана нашлись другие.
На Крещение мы стали свидетелями ещё одной передачи пакета.
И действовать, как в прошлый раз, топорно и бестолково, мы уже не стали.
В этот раз посыльным работал безусый юноша из местных, и пакет он получил точно так же, от приказчика на складе. Склад этот мы уже обыскивали, и с приказчиком беседовали, но ничего найти не смогли. Краузе, очевидно, глупцом не был.
— Вашбродь, уходит сопляк-то, — шмыгнул носом Федот, глядя вслед уходящему посыльному. — Упустим.
— Рано брать, — сказал я.
Я рассчитывал встретиться с тем человеком в сером плаще, с Шульцем, и не просто встретиться, а ещё и поквитаться. Но в этот раз мне не повезло, паренёк, пусть даже слежку не обнаружил, просто оставил пакет в тайнике за окраиной города. Взяли и парнишку, и тайник, сработали без шума и пыли, хотя определённое разочарование всё-таки ощущалось.
По возвращению к Порфирию Петровичу меня ждал сюрприз, и его нельзя было назвать приятным.
В кабинете секретаря стоял Никифор. Переминался с ноги на ногу, теребил засаленную шляпу в руках. Но стоял, рассказывая Лужину о том, что видел у обоза. Кого видел, какие разговоры слышал, какие сплетни бродят.
— Молодец, — похвалил его Лужин, и протянул тому копейку. — Ступай теперь. Будет чего ещё, приходи.
Копейка исчезла в руке Никифора, и он подобострастно поклонился, насколько сумел поклониться с изувеченной спиной.
— А этот что здесь делает? — хмыкнул я.
— Пользу приносит, господин прапорщик, — спокойно улыбнулся Лужин. — И немалую. По его сведениям вы сегодня и ходили… Удалось найти чего?
— Удалось… — буркнул я.
— Вот видите, вашбродь, — осклабился Никифор. — И от обозника польза бывает.
Пожалуй, надо было его повесить.
Никифор вышел, держась неестественно прямо и всем видом демонстрируя превосходство. Я на него даже не посмотрел.
— Зря вы с ним связались, Порфирий Петрович, — сказал я. — Ненадёжный человек, пропащий.
— Может, и зря, — пожал плечами Лужин. — Может и ненадёжный. А дело делает исправно. Пока что.
Я только фыркнул. А потом доложил о том, что нам удалось арестовать ещё одного посыльного и обнаружить тайник, использующийся для связи.
— Хорошо, — равнодушно бросил Порфирий Петрович. — Велите привести, разберёмся. Затем можете быть свободны.
Через полчаса я стоял на мостовой, глядя на пролетающие хлопья снега. Настроение было поганое. Хотелось чего-нибудь горячего, а ещё лучше — горячительного, но на это у меня не было денег, а в гости мне идти некуда. Везде, где можно, я уже был не так давно. Поэтому я пошёл к Иванычу, пожалуй, единственному человеку, наедине с которым я мог побыть не офицером и командиром, а простым Васей Гусевым.
Каптенармус сидел на холодном складе, кутаясь в полушубок, его помощник Захарка пересчитывал какие-то свёртки на полках. Я вошёл и снял шляпу, внутри склада дышалось, будто здесь было даже холоднее, чем на улице.
— Здравжла, вашбродь, — хрипло сказал Иваныч. — Какими судьбами?
— Попутным ветром, Тимофей Иваныч, — ответил я, усаживаясь на один из сундуков. — Как поживаете?
— Понемножку, потихоньку, вашими молитвами… — улыбнулся в седые усы старик.
У Иваныча вроде как всё было хорошо, даже спина почти не болела, если только он не пытался её нагружать. Но для поднятия тяжестей у него имелся помощник, двух или трёх раз ему хватило, чтобы больше не пытаться геройствовать.
Я вздохнул и провёл рукой по