Пламенев. Книга 14 - Сергей Витальевич Карелин
Смотритель сидел за конторкой у единственного чистого окна. Сухой, аккуратный человек в нарукавниках, с лицом, заранее несогласным со всем, что ему скажут.
— Выписки по земле выдаются по вторникам, — сказал он, не поднимая головы. — И только по запросу управы.
— Мне не выписку. Мне бы карту.
— Карту? — Теперь он голову поднял. — Зачем?
— Работу ищу, — сказал я. — Иду на юг наниматься, а дорог не знаю. Спрашивать каждого встречного долго, и врут через одного.
— Бумаги личные есть?
— Есть, только зачем они библиотекарю?
— Проверить хочу, правда ли на заработки.
— При всем уважении, — прогибаться я не собирался и вряд ли стал бы что-то показывать, даже если бы документы у меня были настоящие, — это не ваше дело.
Хотя Дух я скрывал Единым, а мышцы прятались под мешковатой тканью поддоспешника, рост скрыть было сложно, и после таких слов и интонации смотритель явно струхнул. Он помолчал и пожевал губами.
— Впрочем, и правда, зачем мне твои документы? Карта есть карта, это не что-то запрещенное. Плати за доступ и смотри сколько надо. Только учти, — почувствовав за собой власть официоза и рода, он чуть подтянулся, — за порчу казенной собственности серьезный штраф!
— Запомню. Какие карты вообще есть в архиве?
— Есть уездная — с дорогами, мостами и постоялыми дворами. Вам нужна она.
— А еще какие?
— Есть общая. Вся планета на одном листе. Но работнику без места она совершенно без надобности, — скривился он.
— Общую.
— Зачем?
— Юг большой, — хмыкнул я.
Он смотрел на меня долго, явно подозревая, что что-то не чисто. Но потом все-таки встал, ушел между шкафами и вернулся с длинным картонным футляром. Пыль с него сдул в сторону от конторки.
Карту он развернул на чистом столе у окна и прижал углы свинцовыми грузиками.
Лист был большой, в размах рук. Бумага плотная, желтоватая, с тиснением по краю. Я впервые видел эту планету целиком так подробно, пускай и таким вот образом.
Материков действительно оказалось только три. Два больших, неровных, разделенных проливом, и третий на севере, узкий, вытянутый поперек листа, будто его раскатали скалкой.
Сушу покрывали разные краски: розовые, зеленые, песочные, голубоватые. Уезды. Их был ровно двенадцать, как и на Смоленске-2, но из-за того, что тут не было территорий Зверей, площадь их была заметно больше, чем у смоленских — в среднем раза в два с половиной.
Ливенский я нашел быстро: бледно-лиловый кусок в северной части западного континента, называвшегося Гнездом. Возможно, за огромное внутреннее море, до которого мне еще предстояло добраться.
Горы были обозначены штриховкой, реки синим волосом, железные дороги черным пунктиром. Посреди второго материка был нарисован двойной круг с короной. Столица. Причем земли вокруг столицы были отмечены отдельным цветом, и были в десятки раз меньше, чем у уездов.
В отличие от Смоленска-2, контролирующая Орел-Мирный-4 Коллегия, направленная лично Империей, похоже, не имела права присваивать себе большие земли и ресурсы. А такого понятия как «Правящий Род» тут не было вовсе. За то недолгое время, что провел в гостевом домике Серебряковых, я успел найти библиотеку.
Я прошелся глазами по карте несколько раз, и этого хватило, чтобы материки с территориями и главные географические названия накрепко отпечатались у меня в мозгу. Поблагодарив смотрителя, кивнул и вышел, оставив его в недоумении относительно того, зачем я вообще просил показать карту всего на две минуты.
Вечер досиживал в трактире напротив рынка. Трактир был поновее верховского, с крашеными полами и с духовной лампой над стойкой. Хозяин зажигал ее, когда входили новые гости, и гасил, едва те садились и заказывали еду.
За соседним столом пили трое. Молодые, чуть старше меня, в одинаковых суконных куртках с лопухинским знаком на рукаве. Складские приказчики или что-то вроде.
Ругали они, как и положено, начальство.
— Третью подать с нового года вводят, слыхал? На гужевой извоз.
— Лопухины введут, Лопухины и отменят. Им флот строить надо, вот и дерут.
— Ребят, вы тут явно много что знаете, — начал я, подвигая кружку, как человек, которому просто скучно пить одному. — Я нездешний. Прилетел с Орла-Желтого, думал, что тут, на втором эшелоне, трава зеленее.
— Наивный! — хохотнул один.
— Зеленее трава только в мирах Ядра, да и то не факт, — кивнул другой.
— А как это ты, прилетел? — переспросил третий.
— Пробрался на корабль зайцем, спрятался в трюме. — Я врал без зазрения совести, уверенный, что понимания того, как работают космические перелеты, у этих троих нет ни малейшего. — А когда нашли, было уже поздно. Довезли и вышвырнули, решили что под суд отдавать — больше мороки. А мне только того и надо!
— Ишь ты! — восхитились все трое. — Неплохо, парень! Уважение!
— Вы мне вот что скажите, эти вот Лопухины, на них нормально работается? А то у нас роды меняются чуть не каждые десять лет — не успеваешь подстроиться. До них вот, например, кто был?
— До Лопухиных? — Ближний, рыжий, почесал репу. — Да бунтовщики какие-то. Их еще при дедах вывезли. Старичье до сих пор по ним вздыхает, какое было золотое время. Но мне кажется, что это все треп.
— Не бунтовщики, — сказал второй, чернявый, в очках, — практики. Мне бабка рассказывала.
— Практики, бунтовщики, какая разница? Полвека прошло. Ты их видал? И я не видал.
— Разница такая, что бунтовщики бунтуют. А эти тут жили, да подольше Лопухиных, и вроде как народу при них было очень даже неплохо. Мне бабка рассказывала.
— Бабка твоя и Зверей под кроватью видала, — сказал третий, и все трое засмеялись.
Я засмеялся вместе с ними, хотя мне и было не до смеха.
Бунтовщики. Род, державший эту планету многие поколения, уместился у них в одно слово. Полвека, два поколения и немного казенного усердия.
Чернявый еще помнил бабкины рассказы, но его дети не будут помнить уже ничего. Архивы вычистили, сам дом уничтожили, а людей просто переждали.
— А нанимают у вас где? — спросил я. — Мне бы на юг, с обозом, хоть грузчиком.
— На южном тракте, у лопухинских складов. — Рыжий почти сразу потерял ко мне интерес после этих слов. — Возчиков вечно не хватает. Спросишь Панкратов-двор, там все обозные стоят.
Я кивнул и вскоре вышел.
Шорник ждал меня с лампой. Пояс лежал на прилавке, прошитый заново, и новая строчка рядом со старой выглядела как почерк ученика рядом с почерком учителя. Он это, похоже, видел и сам.
— Забирай дедово наследство, — сказал он. — И деду своему,