Сыскарь с того света - Валерий Пылаев

Я развязал тесемки, вдыхая знакомый запах чернил и канцелярского клея. Внутри ожидали где-то три десятка листов с разными почерками — от аккуратного писарского с завитушками до такого, что слов не разберешь.

Заключения врачей, рапорты и протоколы осмотра на гербовой бумаге с печатями. Эти документы я знал, сам мог бы составить, даже не просыпаясь. Поэтому и видел сразу, куда смотреть — а куда и незачем.

— Тойво, — скомандовал Полоцкий, — давай-ка трогай. Потише только — а то его благородию тут читать надо.

Великан щелкнул вожжами, и каурая взяла с места ровным шагом. Коляска качнулась на булыжнике, свернула в переулок к каналу, и мимо потянулись знакомые фасады: лавка зеленщика, ворота с облупившейся краской, тумба с афишами — оперы какие-то, все сплошь итальянские фамилии.

— Это, — Я отложил первый лист, — явно не то, Сергей Иванович. Далеко, за Обводным нашли. А наш душегуб в центре охотится. Видать, на окраинах публика невкусная.

Полоцкий хмыкнул, но промолчал. Ждал.

Второй лист. Третий. Ножевые, ножевые — раны ровные, гладкие. Явно не когти, эту дрянь ни с чем не спутаешь. Четвертый — пьяная драка, околоточный даже место осмотра толком не описал. Пятый… Нет, тоже мимо — петля, висельник, другая история.

Коляска подпрыгнула на ухабе, и я чуть не выронил папку. Ухватился, сложил листы обратно и взялся за следующую стопку — рапорты городовых. Кто нашел, когда, при каких обстоятельствах. Коротко и до того безграмотно, что плакать хотелось. Но именно среди этого канцелярского хлама и попадалось иногда настоящее.

Вот оно!

— Сходится, — сказал я и подался вперед, перевернув документ. — Нашли во дворе между Разъезжей и Большой Московской. Месяц назад — и число совпадает с гувернанткой. Тот же самый день.

— Верно говоришь. Соседний от Гороховой околоток, поэтому тебе эта бумага и не попадалась. — Полоцкий прищурился, вглядываясь. — Там еще написано — городовой кого-то заметил.

— Поблизости видел высокого мужчину в шинели… так… убежал в подворотню, — прочел я вслух, водя пальцем по строчке. И перед глазами сразу мелькнула уже почти забытая картину: темнота и вытянутый угловатый силуэт на фоне фонаря. — Вот он, голубчик.

— Фамилия городового есть, околоток есть. Поехали, Петр Алексеевич, потолкуем со служивым. — Полоцкий откинулся на спинку. — Тойво! Где Большая Московская — знаешь?

— Знаю, барин, — отозвался тот, щелкнув вожжами.

Слово проскочило ровно, без запинки. Видать, великан и правда немало трудился извозчиком, раз успел привыкнуть: кто в коляске сидит, тот и барин. Полоцкий, разумеется, поправлять не стал — больно ему надо учить манерам какого-то там… особого гражданина.

Каурая прибавила ходу. Снова замелькали фасады — серые, желтые, бурые — а потом справа блеснула Фонтанка, и на том берегу показался знакомый дом с лепниной на углу — я там когда-то брал показания у ювелира, которого обчистили через чердак.

Года с тех пор не прошло — а будто сто лет назад.

— Сергей Иванович, а волки эти? — Я спрятал бумаги обратно в папку и завязал тесемки. — С ними-то как быть? Опросить бы надо по-хорошему.

— Да чего там опрашивать? — Полоцкий поморщился. — Я самому волчьему старосте вчера вечером с Тришкой записку отправлял.

— Это у них, получается, целый староста есть? — Я почему-то тут же представил себе крупного седого мужика. Здоровенного, с Тойво ростом — только с желтыми глазами и вытянутой звериной мордой. — Вроде как самый главный волколак в городе?

— Главный? — Полоцкий приподнял бровь и улыбнулся, будто я сказал что-то забавное. — Ну… вроде того.

— И чего он?..

— Да ничего. Пишет — приезжих сейчас нет. Местные тихо сидят. — Полоцкий вздохнул и расстегнул верхнюю пуговицу на сюртуке. — А что какие-то господа на рынке вчетвером были — так это регламентом не воспрещается.

— Брешет, — буркнул я. И тут же поправился: — То есть… врет он, Сергей Иванович. Своих покрывает. Вы говорили — волки не шпана. А нравы те же самые. Пока за руку не поймаешь — все без толку.

— Может, и врет. — Полоцкий развалился на сиденье. — Но что ты с ним сделаешь? Пока за руку не поймал… Так что нам теперь только к городовому и остается.

Я молча кивнул. Понятно — значит, работаем. А придет время, разберемся и с волками, и со старостой их зубастым.

Коляска свернула с Загородного на Разъезжую. И вокруг сразу стало тише — улица узкая, да и народу поменьше, хоть город уже и успел проснуться. Окраина центра — не Сенная площадь, не Лиговка, но уже и не Фонтанка с ее набережными.

Тойво правил молча, не оглядываясь. Широкая спина легонько покачивалась, когда коляска переваливалась по булыжной мостовой, здоровенные ручищи держали вожжи, и каурая шла ровно, не дергаясь. Что бы там ни было с этим чухонцем, с лошадьми он и правда ладил.

И Полоцкий будто даже успел чуть задремать, когда впереди, за поворотом на Большую Московскую, вдруг раздался шум. Только не тот, что бывает, когда две телеги не могут разъехаться в подворотне.

Резче, злее. Крик, потом второй, потом сразу несколько, вразнобой. То ли драка, то ли еще чего похуже. Народу на улице было немного, и я увидел, как впереди, шагах в ста, кто-то метнулся с тротуара и нырнул под арку. Быстро нырнул, не оглядываясь.

И в руке у него что-то блеснуло. Далековато, чтобы разглядеть, но я, по правде, и не нуждался: с бутылкой в гости так не спешат — даже если совсем уже не терпится.

— А ну-ка прибавь ходу! — Я привстал и хлопнул Тойво по плечу. — Гони!

Великана не пришлось просить дважды.

Он не закричал, не щелкнул вожжами — только сказал что-то негромко, по-чухонски, и каурая рванула с места так, будто в оглобли поставили целую четверку. Коляску подбросило на булыжнике, меня мотнуло к борту — еле удержался.

А мимо уже летели стены домов с вывесками и фонарными столбами. Народ шарахался в стороны. Цыганка в цветастом платке прижала ребенка к подолу, мужик с тележкой отпрянул к стене, какой-то малый выронил корзину — яблоки посыпались по мостовой, прыгая по булыжникам. Тойво обогнул его, даже не шелохнувшись на козлах, и коляска каким-то чудом вписалась в просвет между тележкой и фонарным столбом.

Хороша лошадка. Да и кучер наш новый — колдун, не иначе.

Выстрел ударил сердито и гулко. Из подворотни, той самой, куда нырнул человек с ножом. Голос «смита» я узнал сразу. Серьезный калибр — не какой-нибудь пугач,