Хозяйка трактира «Старый Ям» - Вивьен Ламур

Черкасов взял бумаги бережно, будто они были из тончайшего стекла. Развернул, поднес к свету лучины. Читал долго, вглядываясь в каждую строчку, в каждую буковку.

— Хитрая работа, — сказал наконец. — Проценты спрятаны не в основном тексте, а в примечании, мелким шрифтом. Многие бы не заметили. А тот, кто заметил бы, уже не мог ничего изменить: подпись стояла.

Он поднял на меня глаза.

— Михаил Иванович сам подписывал?

— Да, — кивнула я. — Сказал, что все честно, что Рогожин слово дает. А потом… — голос дрогнул, но я взяла себя в руки. — Потом его не стало.

Черкасов кивнул, будто именно этого и ожидал.

— Вексель оформлен при нем, формально все чисто. Но такие проценты — это уже не заем, а кабала. В суде это можно оспорить, если доказать, что условия грабительские.

Он сложил бумагу, вернул мне.

— Спрячьте надежно. Завтра продолжим.

Я взяла документ, но не уходила. Смотрела на него, на его усталое лицо, на седину на висках, на руки, которые только что держали бумаги, а час назад — револьвер.

— Зачем вы здесь? — спросила я снова. — Правда.

Он посмотрел на меня долго. Очень долго. Я уже решила, что не ответит.

— Работа, — сказал он коротко. — Следствие. Я не могу сказать больше.

Я ждала. Он молчал.

— Поздно уже, Мария Петровна, — сказал наконец. — Идите спать. Завтра поговорим подробнее.

Я кивнула. Поднялась. Встала и вдруг покачнулась от усталости. Черкасов шагнул было ко мне, но я выставила руку:

— Ничего. Сама.

На пороге оглянулась. Он сидел за столом, задумчиво глядя куда-то в сторону, в темный угол трапезной. О чем думал?

Но что-то в его лице изменилось. Не пойми что, но я вдруг почувствовала: этот разговор был для него не просто так. Не любопытство. Не работа.

А что — не знала. Может, почудилось с усталости.

Я вышла в сени и нос к носу столкнулась с Иваном. Стоял, удерживая полное ведро с рыбой, уставший, но довольный.

— Вернулся, — буркнул он. — Живой.

— Вижу, — улыбнулась я устало. — Спасибо, Иван. Завтра и на уху хватит и… Отдыхай!

Он кивнул и прошел на кухню, а я поднялась наверх.

Заглянула к детям. Танюшка спала, разметавшись по подушке, кулачок под щекой. Алеша лежал на спине, глядя в потолок, и при моем появлении зажмурился, притворяясь спящим. Я улыбнулась, поправила на нем одеяло, поцеловала в лоб.

— Спи, полководец, — шепнула. — Завтра новый день.

В своей комнате я упала на кровать не раздеваясь. Глаза закрывались сами собой, тело налилось свинцом.

Последняя мысль перед сном: «А ведь он не просто так здесь. Не просто так остался. Для чего же ты на самом деле приехал в „Старый Ям“, Григорий Васильевич?»

Глава 13 Лимонная долька

Утро после той ночи встретило меня привычной круговертью: корова ждала дойки, куры требовали зерна, грядки — полива, а Федька уже гремел ведрами у конюшни, задавая корм лошадям. К тому времени, как я управилась с утренними делами и вошла в дом, солнце уже поднялось над лесом, заливая трапезную косыми золотыми лучами.

Вкусно пахло свежим хлебом: Ульяна Потаповна хлопотала у печи с самой зари.

Черкасов уже сидел за столом. Кружка с чаем остывала перед ним, бумаги были разложены веером, но он не читал: смотрел в окно, на двор, где Федька таскал воду. Завидев меня, обернулся, кивнул.

— Доброе утро, Мария Петровна.

Я налила себе травяного настоя из кувшина, что оставила Ульяна, села напротив. Молчали. Секунду, другую. Слушали, как где-то на кухне позвякивает посудой Ульяна Потаповна, как за окном чирикают воробьи, как скрипит колодезный журавль.

Вчерашняя ночь висела между нами невысказанной, но не тяготила. Скорее, связывала.

Я поставила кружку, подняла глаза.

— Григорий Васильевич, вы спасли нас. Благодарствую.

Он чуть качнул головой: мол, не стоит.

— Но я хочу знать правду, — продолжила я, не отводя взгляда. — Зачем вы здесь на самом деле? Не просто так судебный следователь селится в придорожном трактире.

Он смотрел на меня долго, изучающе. Я видела, как в его глазах идет работа: верить — не верить, сказать — промолчать. И вдруг поняла: он решается. Потому что вчера, когда я стояла с ножом у двери, я уже доказала, что не сломаюсь, не расклеюсь, не побегу жаловаться по бабам.

— Расследую хищения на золотопромывательном заводе, — сказал он негромко. — Золото уходит. Много. По документам все чисто, а на деле — недостача. След привел в эти края. Подозреваю, что сбывают через местных купцов. Но кто именно — пока не знаю.

Я слушала, и внутри у меня, будто механизм какой включился. Тот самый, что годами сводил балансы, искал нестыковки. Золото. Утечки. Логистика.

— А как именно воруют? — спросила я коротко, по-деловому. — На каком этапе?

Черкасов чуть приподнял бровь, но ответил:

— Промывка, сушка, взвешивание, упаковка, отправка. Где-то в середине дыра. Или на этапе сбыта.

Я кивнула, переваривая. И вдруг щелкнуло. Сын, бывало, приходил с работы, садился на кухне, пил чай и жаловался: «Ма, застряли, ни туда ни сюда, свидетель есть, а цепочки нет». И я раскладывала ему по полочкам: а кто видел? а что видел? а где был? а кто рядом проходил? Так и тут.

— Значит, нужен человек в цепочке сбыта, — сказала я медленно, будто проговаривая вслух то, что уже сложилось в голове. — Кто-то, кто видит грузы, запоминает лица, подводы, время.

Я подняла глаза и встретила его внимательный взгляд.

— У меня есть такие глаза и уши. И они уже здесь.

Черкасов молчал. Но в этом молчании было что-то новое. Не та вежливая сдержанность, с которой он разглядывал меня в первый день. А уважение. Настоящее.

Дверь со двора скрипнула, и в трапезную, осторожно заглядывая, вошел Федька.

Чистый, приглаженный: видно, старался. И по глазам видно, что собой доволен: работа сделана, кони накормлены, вода для гостевых лошадей готова. Замер у порога, переминаясь с ноги на ногу, не зная, можно ли к столу.

— Федя, иди сюда, — позвала я. — Садись. Есть будешь?

Он метнулся к лавке, уселся на краешек. Я пододвинула ему остатки вчерашних лепешек, налила парного молока. Федька ел жадно, но старался культурно, только глазами