ОружейникЪ 1867. Тульский патрон. - Евгений Аверьянов
— Старосте сама отнесу, — решила Пелагея Ивановна. — Завтра. Пусть при мне прочтёт.
Она достала чистую тряпицу, аккуратно завернула выписку и убрала в укладку. Крышку закрыла и проверила, хорошо ли держится задвижка. Больше в нашем доме не придётся считать дни до очередного рекрутского набора.
— Ну а теперь тулуп снимай, — распорядилась бабка. — Ужинать будем. Я с утра щи поставила, ещё мясо осталось. Небось в дороге всухомятку перебивался.
Я снял тулуп и повесил его на гвоздь возле двери. Пелагея Ивановна уже собиралась вернуться к печи, но вдруг заметила медаль на моём сюртуке:
— Это ещё что за красота такая?
— Та самая награда, бабуль. — Я расправил ленту на груди. — За работу над ружьём.
Сестра немедленно оказалась рядом.
— Покажи! — потребовала Дуня. — А почему она такая большая?
Я присел на край лавки, чтобы Дуня могла рассмотреть медаль, и повернул её надписью к сестре.
— «За усердие», — прочитал я. — Золотая. Председатель Артиллерийского комитета сам мне её на шею надел.
— А внутри тоже золото? — Дуня осторожно провела пальцем по краю. — Или только сверху?
— Разрезать не пробовал. — Я улыбнулся, глядя, как Дуня ощупывает медаль. — Жалко всё-таки.
— А ты на зуб, — предложила Дуня. — Купцы так проверяют.
— Чтобы потом ходить с надкусанной медалью? — Я шутливо прикрыл награду ладонью. — Нет уж, поверю на слово.
— Я бы осторожно, — заверила Дуня.
— Даже не уговаривай, — рассмеялся я. — Тебе покажи награду — ты её первым делом съесть попробуешь.
Пелагея Ивановна слушала нас, стоя возле стола. Потом подошла и поправила ленту, которая перекрутилась у воротника.
— Сними. Под рубаху убери, — попросила бабка. — Не дразни людей.
— Не уберу, бабуль. — Я оставил медаль поверх сюртука. — Пусть видят. Нам теперь не нужно прятаться.
— Люди разные бывают, Иван, — заметила Пелагея Ивановна. — Один поздравит, другой всю жизнь завидовать станет.
— Пускай. Я ведь её за работу получил, бабуль, — настоял я на своём.
Она поправила край ленты и отошла к печи. Всю жизнь Пелагея старалась не выделяться среди соседей; я же не собирался вновь становиться для слободы одним только Ванькой-Мерой.
Пока мы разговаривали, Дуня успела положить на стол ложки и принесла из шкафа хлеб. Пелагея Ивановна поставила передо мной большую миску щей, затем отрезала кусок мяса и придвинула поближе.
— Ешь, — велела бабка. — Рассказывать потом будешь.
Возражать я не стал. За день удалось только перекусить на дороге, поэтому домашний ужин оказался очень кстати. Дуня принялась спрашивать, что ещё я привёз, но бабка отправила её проверить дверь в сени. Сестра нехотя поднялась из-за стола, и мы с Пелагеей Ивановной ненадолго остались вдвоём.
— Бабуль, Голутвин обещал вам помогать, пока я в Петербурге, — напомнил я. — Он слово сдержал?
— Сдержал, — подтвердила Пелагея Ивановна. — Каждую субботу человек приходил, деньги приносил. Дрова отдельно доставили, ещё за Дунино учение заплатили. Хорошо помог Афанасий Петрович, ничего не скажешь.
— Сколько именно выдал? — Я отложил ложку. — Хочу всё посчитать.
Пелагея Ивановна отложила ложку.
— А чего считать? — Бабка загнула палец. — По два целковых с четвертью каждую субботу. Восемь суббот, ни одной не пропустили. Дров на три рубля сорок копеек привезли, а в училище рубль двадцать внесли. Там ещё тетради были, но их я из субботних денег купила.
— Значит, за восемь суббот восемнадцать рублей наличными, три сорок за дрова и рубль двадцать за учение. Всего двадцать два рубля шестьдесят копеек.
— Я по субботам всё считала. Не забыла ни копейки.
Я достал карандаш и записал суммы на обороте рабочего листа. Бабка посмотрела на запись с явным подозрением.
— Отдавать собрался? — догадалась Пелагея Ивановна. — Он ведь не просил.
— Потому и отдам. — Я подвёл черту под суммами.
— А отдавать-то с чего? — Пелагея Ивановна посмотрела с листа на меня.
— Завтра у Голутвина расчёт за всё время. Из него и отдам.
Пелагея Ивановна покачала головой, но больше возражать не стала. Она забрала пустую миску и начала убирать со стола. Я помог перенести посуду, затем поставил дорожную папку на лавку возле своего места.
— А большой заказ тебе всё-таки дали? — Пелагея Ивановна задержалась возле моей папки.
— Дали, бабуль, — ответил я. — Только заводские наш инструмент опечатали. Будем добиваться, чтобы сняли печати. А пока и без него работа найдётся.
— Ты уж смотри, Иван, — встревожилась бабка. — Как бы опять тебя из-за них не увезли.
— Я к ним не ругаться пойду, — успокоил её я. — Пусть письменно объяснят, на каком основании мешают казённый заказ выполнять. Теперь за мной не одно хозяйское слово — предписание есть.
Больше о работе она не расспрашивала. Дуня вернулась и потянулась было к моей папке, но Пелагея Ивановна велела ей готовиться ко сну. Сестра попросила только не убирать её письмо и пообещала завтра показать, как теперь пишет. Я согласился.
Когда в доме стало тише, я достал рабочий лист с Пелагеиным счётом и записал ниже три дела на субботу: контора — вручить требование и получить расписку; Захар; Голутвин. Проверил, что копия назначения и опись лежат в папке, оставил для требования чистую бумагу и убрал всё подальше от печи.
Пелагея Ивановна постелила мне на прежнем месте. Дуня уже лежала под одеялом, но успела спросить, уеду ли я завтра. Я ответил, что останусь в Туле и после её занятий посмотрю новую тетрадь. Я снял сюртук с медалью, аккуратно повесил его возле тулупа и загасил лучину. Потом лёг, укрылся одеялом и вскоре заснул.
Утром, пока бабка хлопотала возле печи, я составил требование к заводской конторе. Просил объяснить основание опечатывания частного инструмента и назначить разбор. Спросил и о том, почему при подозрении в употреблении казённых стволов опечатан мерительный инструмент, а стойка с самими стволами оставлена без печати; отдельно упомянул попытку сторожа закрыть её по слову, без письменного приказа. Указал, что инструмент куплен на деньги мастерской и платежи по хозяйской книге будут представлены при разборе. Последним пунктом спросил, когда завод отпустит по наряду сто ружей под переделку. Приложил копию назначения мастером опытной партии, перечитал оба листа, подписал и убрал в папку.
Когда я вышел за калитку, Пелагея Ивановна уже стояла у колодца. Обычно она ходила за водой позже, когда соседки расходились по домам, но сегодня отправилась одной из первых. На голове у неё был праздничный платок, хотя на дворе стояла обычная суббота. Возле колодца собрались