Осколок - Юрий Григорьевич Лукин
Чтобы не скучно было идти, я на ходу читал стихи. Шёл минут сорок. С левой стороны на площадке стояла ротонда. Я решил сделать передышку. Поставил клетку на перила и спросил Чику:
— Это правда, что вы живёте триста лет? Зачем тебе столько? Одолжи мне года два, мне очень нужно! Не можешь? Жаль. А почему ты в клетке?
— Чик-чикачи!
— Да что ты говоришь? Значит, ты не знаешь, что царь-батюшка отменил крепостное право и что у нас воля вольная? Ай-ай-ай! Я торжественно отпускаю тебя! Ты вольная птица! Пора, брат, пора! Документы получишь завтра в четвертом отделении милиции.
Открыв дверку, я взял Чику в руки. Он запищал и больно укусил меня за палец.
— Дарую свободу! Кто тебе понравится, у того и будешь жить. Лети, дружок, не поминай лихом.
Попугай сделал круг и исчез из поля зрения.
— По этому поводу надо выпить! — Я достал запасную бутылку, задрал голову и стал лить коньяк в открытый рот. И вот именно в этот момент мне на плечо плюхнулся Чика. От испуга я поперхнулся и стал отплёвываться.
— Ну и шуточки у вас! — сказал я, придя в себя. Чика потёрся о моё ухо и удобно устроился на плече.
— Что, дружба дороже воли? Бывает.
Я посмотрел вниз. Буквально подо мной расположился наш санаторий. А что если взять и скатиться с обрыва прямо к домику Александры Александровны? Я вздрогнул и сделал шаг назад.
— Идиот! — сказал я в голос. — Ладно, не будем думать об этом.
А чтой-то у меня сумка такая тяжелая? А-а! Это рукопись тянет меня к земле. Обложку и несколько страниц я изорвал в мелкие кусочки.
— Кто же так пишет, дядя? Писать надо вот как! Как Сережа:
В грозы, в бури, в житейскую стынь,
При тяжелых утратах и когда тебе грустно…
Я рвал листы чёткими ритмичными движениями, пытаясь попасть в размер стиха:
Казаться улыбчивым и простым…
Р-р-р! Лист пополам!
Самое высшее в мире искусство.
Р-р-р! Лист на четыре части!
Моя повесть таяла на глазах. На одной из страниц красным карандашом было крупно написано и подчеркнуто: «Переделать!» Интересно, что это я должен переделать? Сейчас посмотрим. Если надо — переделаем! Запросто! Я отхлебнул коньяка и начал читать:
«Узнал я его сразу. Николай Иванович постарел, обрюзг и опустился. Зайдя в вагон, он попросил внимания.
— Дорогие друзья, братья и сестры, обратите внимание на несчастного человека. И запел:
Я вернулся с войны, а жены моей нет,
Вышла замуж она за другого…
Со всех сторон в его шапку посыпались деньги.
И детей забрала (Благодарю вас!), вещи все продала,
Чтоб не видеть калеку больного… (Благодарю вас!)
Я за Родину шёл своей грудью вперёд
В меня немцы (Благодарю вас!)
фашисты (Благодарю вас!) стреляли!
Я не знал идиот, что родные мои
Так постыдно солдата предали!
И хожу я теперь по вагонам один,
Всё смотрю, не жена ли с детями?
Так подай же копеечку мне, гражданин…
Да и вообще, граждане, кто сколько может. Поможем инвалиду войны…
Парень, отвернувшись, давился от смеха. Собрав мзду с сердобольных проезжающих, Николай Иванович сел на свободное место рядом с Парнем и стал считать заработок. Парень не удержался и спросил:
— Сам сочинил?
— Народ сочинил!
— Слова перепиши.
— Ставь бутылку — сделаем слова. Сколько будет двадцать семь и девятнадцать? — обратился он к Парню.
— Сорок шесть.
— Правильно, — сказал Николай Иванович и впервые посмотрел на Парня. Из ладони у него посыпались деньги. Вытаращив глаза, он шёпотом сказал: — Нет! Не может быть! Пётр! Живой! Да ведь мы же тебя… — И заплакал, обняв его руки.
— Не реви.
— Не буду. Да как же ты… Ведь извещение пришло, что ты погиб!
— Погиб, да не совсем. Мать жива?
— Нет. Пришла на тебя похоронка, а я её в карман. Матери не показал. Ну и напился до чертей, конечно… и как случилось, не пойму, на столе разложил извещения. А мать твоя убиралась утром и прочла всё. Две похоронки на брата и одну на тебя…
— Ну и…
— Слегла и больше не вставала. А что же ты не сообщил, что ты живой?
— А откуда я знал, жив я или нет? Я же в госпитале валялся. А где ты живёшь?
— Квартира твоя пустовала…
— Так ты у меня живёшь?
— А где же? Мне больше негде. А почему ты с костылями?
— Да так, жаль выбрасывать.
Николай Иванович заглянул под столик и всё понял.
— Так у тебя нога… ай-ай-ай!
— Да вот, сволочи, оттяпали.
— Ты меня из дома-то не гони пока, а, Петь!
— Прекрати! Ты что? Живи хоть сто лет.
Поезд подошёл к станции и остановился. Из вагона посыпался народ. В пустом вагоне остались Парень и Николай Иванович.
— Ты мать хоронил?
— Ага. Я да Нина. Нина мне очень помогла.
— Значит, она здесь?
— Здесь. Замуж вышла.
— Это хорошо. Она баба славная.
— А знаешь, за кого? За майора Ивашкина, за эту сволочь, что тебя в штрафняк направил.
Парень начал хохотать.
— Господи, пути твои неисповедимы!
Домой ехали на пролётке. Кучер чмокал губами и радостно кричал:
— Но, запела, актриса!
Внешне ничего не изменилось, тот же дом, то же крыльцо.
— Замок сломался, — пробурчал Николай Иванович и толкнул незапертую дверь. Вошли в квартиру. Парень остановился в недоумении.
Кроме большого пенька и двух маленьких, заменяющих стол и стулья, в одной комнате и железного матраца от кровати в другой, в квартире ничего не было. Николай Иванович остановился посередине комнаты, опустил