Станция, которой нет - Алексей Андреевич Корнелюк
Из прихожей донёсся тихий звон.
Михаил сначала не понял, что это. Потом вспомнил: билет. Он лежал в кармане куртки. Звон повторился. Не телефонный. Металлический. Как маленький колокольчик.
Артём поднял голову.
— Что это?
— Не знаю.
— Пап, у тебя карман звенит.
— Бывает.
— У взрослых странные вещи.
Михаил встал.
— Я сейчас.
В прихожей он достал билет. Бумага была всё такая же кремовая, но на обороте появилась строка, которой раньше не было.
Остаться — не всегда значит любить. Иногда это значит бояться выйти.
Он прочитал один раз. Потом второй. Слова не изменились.
— Миш, — позвала Лена из кухни. — Ты можешь картошку почистить? Или у тебя опять важный взгляд в пустоту?
Он спрятал билет обратно.
— Могу.
Кухня была маленькая, с круглым столом, клеёнкой в лимонах, холодильником, на котором висели магнитики из городов, где они, похоже, никогда не были, но кто-то привозил. На плите кипел суп. На подоконнике стоял алоэ в треснувшем горшке. У батареи сушились детские варежки. На столе лежали картошка, нож, пакет из магазина и квитанция за квартиру.
Лена стояла у раковины, закатав рукава. На шее у неё выбился маленький завиток волос. Михаил вдруг вспомнил, как целовал это место в их настоящей жизни, когда они ещё не умели ранить друг друга профессионально. Вспомнил так ясно, что стало почти неприлично.
— Чего смотришь? — спросила она.
— Так.
— Не надо «так». Ты весь вечер как после привидения.
— Может, я и видел привидение.
— Главное, чтобы оно оплатило английский.
Он взял нож и картофелину. Начал чистить. Кожура пошла толсто, неровно.
— Господи, — сказала Лена. — Ты картошку чистишь или мстишь ей?
— Я давно не практиковался.
— Ты вчера чистил.
— Значит, деградирую быстро.
Она улыбнулась. Улыбка вышла маленькая, усталая, но была. Михаил готов был сейчас за эту улыбку отдать что угодно, кроме, возможно, честного ответа на вопрос, почему он её потерял в другой жизни.
— Ты правда разговаривал с мамой вчера? — спросил он.
— Опять?
— Просто хочу понять.
Лена выключила воду.
— Миш, что происходит?
— Ничего. Скажи.
— Да, разговаривал. Она тебе сказала, что ей одиноко, а ты сказал, что в выходные приедем. Потом ты положил трубку и сорок минут ходил по комнате, потому что Серёга опять открыл свою фирму и выложил фото с офиса.
Серёга.
Значит, в этой жизни Серёжа не украл деньги. Он просто сделал то, что Михаил не решился сделать. Открыл фирму. Поднялся. Выложил фото. И этого хватило, чтобы Михаил ходил по комнате сорок минут, как зверёк, которому показали открытую клетку, но не объяснили, что он сам привык к прутьям.
— Я ему завидую? — спросил Михаил.
Лена посмотрела на него.
— А ты хочешь, чтобы я соврала?
— Нет.
— Завидуешь. И злишься. Только на него злиться безопаснее, чем на меня или на Артёма.
— А на вас я злюсь?
— Иногда.
Он положил нож на стол.
— За что?
Лена вытерла руки полотенцем. Очень медленно. Как человек, который сейчас выбирает, сказать правду или сохранить вечер.
— За то, что мы есть.
В кухне стало тихо. Только суп булькал на плите. Смешной звук, домашний, почти неприличный рядом с такой фразой.
— Я так говорил?
— Нет. Ты же у нас не дурак. Ты так молчишь.
Михаилу захотелось оправдаться. Очень. Оправдание поднялось в нём мгновенно, уже готовое, с нормальными словами: устал, давление, работа, я же для вас, ты не понимаешь, я тоже человек. Старый набор. Из любой версии жизни. Он даже рот открыл.
Из комнаты Артём крикнул:
— Пап! Поезд сошёл с рельсов!
Лена посмотрела туда, потом на Михаила.
— Иди. Спасай.
Он пошёл.
В комнате красный поезд лежал на боку. Тигр стоял рядом и явно не справлялся с обязанностями.
— Авария, — серьёзно сказал Артём. — Машинист задумался.
— Бывает.
— Его уволят?
— Нет. Он исправится.
— Все так говорят.
Михаил сел на ковёр. Поставил поезд обратно. Артём придвинулся ближе, почти касаясь плечом.
— Пап.
— Да?
— А ты когда-нибудь уедешь?
Вопрос пришёл без подготовки. Как часто и бывает с детскими вопросами. Взрослые строят оборону против серьёзных разговоров, а ребёнок просто встаёт в носках посреди комнаты и стреляет из деревянной палки.
— Куда?
— Ну… от нас.
— Почему ты спрашиваешь?
Артём пожал плечами.
— Ты иногда смотришь в окно, как будто там лучше.
Михаил почувствовал, как внутри что-то медленно оседает. Сыну было семь. Семь. Он ещё писал букву «я» не в ту сторону, но уже видел, куда отец смотрит.
— Там не лучше, — сказал Михаил.
— А почему смотришь?
Потому что человек иногда ненавидит не свою семью, а того себя, которым он рядом с ней стал. Потому что легче думать, будто тебя держат, чем признать, что ты сам не пошёл. Потому что каждый вечер у окна можно проживать маленькую героическую фантазию, где ты всё-таки решился, уехал, начал, стал, доказал, а потом возвращаться к супу и злиться на тех, кто не виноват. Всё это было слишком длинно для семилетнего мальчика. И, возможно, слишком честно для сорокалетнего отца.
— Привычка, — сказал Михаил.
Артём нахмурился.
— Дурацкая.
— Согласен.
— Не уезжай, ладно?
Михаил посмотрел на него. На мокрые после улицы волосы, на маленькую царапину у виска, на рот в шоколаде, хотя шоколада вроде не было, значит, ребёнок где-то нашёл. Хотелось сказать «никогда». Такое большое красивое слово. Отцы любят бросаться такими словами, когда им страшно. Потом жизнь собирает их с пола, как осколки чашки.
— Я постараюсь, — сказал он.
Артём скривился.
— Это взрослое «не обещаю».
Михаил засмеялся, но смех тут же кончился.
— Да. Наверное.
— Тогда скажи нормально.
Из кухни Лена крикнула:
— Артём, не мучай отца.
— Я не мучаю. Я уточняю.
— Он весь в тебя, — сказала Лена.
— Сочувствую, — сказал Артём и снова засмеялся.
Михаил хотел ответить, но в прихожей снова зазвенел билет.
Теперь звон был громче.
Он встал.
— Я сейчас.
— Ты опять? — спросил Артём.
— На минуту.
В прихожей было темнее. Свет из кухни падал на коврик, на ботинки, на его куртку. Билет лежал в кармане и был горячим. Михаил достал его.
На обороте под первой строкой появилась вторая:
Ты можешь остаться здесь. Но тогда настоящий сын забудет твой голос первым.
Он перечитал.
Настоящий сын.
В комнате Артём возился с поездом. Маленький. Тёплый. Живой. Но не настоящий? Как это — не настоящий?