Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен
Что, во имя всего святого, ей делать? Просто опустить руки? Она помотала головой. И зачем только она столько читала о том, как приводят в исполнение смертные приговоры, почему не могла удержаться? Это ведь так ужасно. Как она сможет молча смотреть, как тело ее отца пристегивают ремнями к кушетке? Видеть, как он лежит в подгузнике и ждет, пока пентотал натрия[63] потечет по трубке и через тридцать секунд, достигнув мозга, погрузит его в беспамятство. Видеть, как следующая ядовитая волна павулона[64] парализует диафрагму и легкие, и, наконец, как хлорид калия остановит его сердце.
На мгновение у нее подкосились ноги, и она качнулась назад, наткнувшись на низкий стеллаж, где обычно держала высокими стопками свои заброшенные дела. Одна из папок сползла, потянув за собой следующую. Пытаясь инстинктивно удержать равновесие и не усугублять беспорядок, она взмахнула рукой и задела фигурку Будды, которую когда-то оставила прямо поверх бумаг. Она сразу поняла, что это, и повернула голову. Статуэтка казалась холодной, чужой и в то же время хрупкой. Словно осколок прошлого, реликвия, к которой нельзя ни прикасаться, ни молиться на нее.
Она заглянула в мертвые глаза фигурки, и в памяти всплыл шум торговой улочки из какого-то далекого места и времени. Из тех дней, когда Янсен был рядом. Когда она была среди людей, которые желали ей добра. Догги крепко сжала Будду, чувствуя, как возвращается решимость. Если пробиться к Янсену невозможно, она пойдет к Томасу Сандерленду и покажет статуэтку ему. Тот наверняка возненавидит её за это до глубины души, но не сможет отрицать то, что случилось в Китае, и то, что он знает истинное значение этой вещи. Сандерленд при желании мог бы провести её к Янсену — он и больше никто. Возможно, ей удастся договориться с ним: пообещать уволиться прямо сейчас в обмен на аудиенцию у президента. Она кивнула. Да, так и надо сделать. Дональд Беглаубтер мертв, и в этом доме больше нет никого, кто бы ее ценил или держал. Так ради чего оставаться?
Она проходила мимо кабинетов с закрытыми дверями и ловила обрывки фраз. Допросы шли полным ходом.
Когда она приблизилась к святая святых Западного крыла, двое охранников у дверей Уэсли Бэрфута сразу заметили фигурку Будды и подали знак дюжему коллеге, стоявшему перед кабинетом Томаса Сандерленда. Между ней и этим выросшим на ее пути верзилой лежала целая пропасть. Это был Бен Кейн — человек, которого она ненавидела всем сердцем, агент безопасности, давший показания против ее отца. Как ему вообще позволяли служить здесь, если его халатный досмотр Тоби О’Нила косвенно привел к гибели Мими Янсен? Она отказывалась это понимать.
— Покажи-ка штуковину, — сказал он со всей подозрительностью, нажитой за годы службы спецагентом.
А она, у которой за те же годы работы на задворках политической жизни выработалось столь же прочное неприятие авторитетов, ответила:
— Это Будда. Весит около килограмма, сделан из какого-то копеечного дерьма, на которое лучше сильно не давить, так что поосторожнее. Внутри он пустой и никакой угрозы ни обществу, ни твоей карьере не несет. И пусть он уродливый, это подарок президента Янсена, и сейчас я иду к нему, чтобы вернуть вещь. Вопросы есть, мистер Кейн?
Она надеялась, что он уступит дорогу и позволит ей пройти к последнему кордону охраны перед Овальным кабинетом. Но Кейн молниеносно протянул руку, и прежде чем она успела сообразить, что происходит, услышала лишь звон его тяжелого золотого браслета, а он уже намертво вцепился в статуэтку.
— Отпусти! — выкрикнула она, и остальные охранники мгновенно перешли в режим боевой готовности. Некоторые потянулись к наплечным кобурам, но Догги было плевать. Это была её фигурка, символизировавшая нечто безумно важное в её жизни. «Приходи ко мне, если понадобится помощь!» — сказал ей когда-то Янсен. «Эта фигурка — знак нашей дружбы и связи!» Как, черт возьми, ей пробиться к Янсену, если на самом пороге кабинета ее атакует эта гора забитого тестостероном мяса? Легко сказать, когда перед тобой стеной стоят эти ниндзя в черном.
Она попыталась прорваться сквозь заслон, но Бен Кейн грубо схватил её за плечи и толкнул к дверям кабинета Сандерленда. По его глазам она видела, что он решает, как поступить, и каждую секунду боялась, что он пустит в ход силу. И вдруг она попятилась назад: дверь распахнулась внутрь. На пороге стоял вице-президент Сандерленд и холодно смотрел на них. Он не произнес ни слова — просто обвел взглядом сбежавшихся охранников, подождал, пока все успокоятся, забрал из рук Кейна статуэтку и кивком головы велел Догги зайти в кабинет.
Догги не бывала здесь с тех самых пор, как Сандерленда назначили вице-президентом. Она огляделась, чувствуя, как от напряжения хмурится лоб. Ее присутствие в этих стенах казалось почти святотатством, словно она осквернила душу самого полководца. Куда ни глянь, комната кричала о власти и самолюбовании хозяина. Если посчитать, здесь висело не меньше двух десятков фотографий в рамках, запечатлевших Томаса Сандерленда, жмущего руки знаменитым американцам. Еще как минимум на десяти снимках он в военной форме времен своей цветущей молодости взирал на неведомые пейзажи. Кабинет был залит таким ярким светом, будто это съемочный павильон или комната для допросов третьей степени.[65] Все стены занимали огромные доски с газетными вырезками и репортажными снимками, отражавшими взгляд мирового сообщества на происходящее в США. Несмотря на отличную наследственность и запредельный уровень IQ, Догги не обладала лингвистическими познаниями, чтобы оценить всю картину в целом, но заголовков англоязычной прессы вроде «Таймс», «Монреаль газетт» и «Острелиан» было достаточно. Мир пребывал в ужасе от происходящего в Штатах. Да что там в ужасе — мир был потрясен до основания.
Сандерленд заслонил ей обзор, встав прямо перед ней.
— Что происходит? Коротко! — Он выглядел взвинченным, точно фундамент его стоического величия дал трещину. Она видела его в самых разных обстоятельствах, но лишь пару раз замечала этот недобрый блеск в глазах, который мог предвещать что угодно.
— Я хотела вернуть Янсену фигурку. Когда-то он дал мне обещание, и сейчас он обязан его выполнить.
— Президент никому ничего не обязан. У него есть дела поважнее твоих личных проблем, Дороти Роджерс.
«Твоих личных проблем» — вот как он выразился. Она была готова к любому ответу, только не к такому пренебрежительному, глубоко циничному и напрочь лишенному малейшего сочувствия и уважения. Ей хотелось ударить его — внутри всё дрожало от злости. Она