Сын, о котором ты не знал - Ева Шах

Он на секунду замолчал.

— Потому что у меня это плохо получается не делать.

И всё.

Сказал — и словно выбил из меня воздух.

Я медленно отложила ручку.

— Вы понимаете, как это звучит?

— Да.

— И вас это не останавливает?

— Уже нет.

У меня похолодели ладони.

Господи.

Вот оно.

Не взгляд. Не намёк. Не игра на грани.

Прямо. Почти беззащитно. Почти страшно.

Я встала.

Между нами осталось меньше метра.

— Артём…

Я впервые назвала его так вслух. Без отчества. Просто по имени.

У него дёрнулся кадык.

— Ещё раз, — тихо сказал он.

— Что?

— Назови меня так ещё раз.

От его голоса у меня по позвоночнику прокатилась дрожь.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что я и так едва держусь.

Мы замерли. Оба.

Кажется, я никогда ещё не говорила такой правды.

Он провёл ладонью по лицу, словно пытаясь прийти в себя. Потом вдруг сделал шаг назад.

— Вот именно поэтому надо.

Я не поняла.

— Что?

— Держаться.

Меня будто ударили.

Словно только что распахнули передо мной дверь в огонь — и тут же захлопнули.

— Понятно, — сказала я слишком тихо.

Он сразу понял.

По моему голосу.

По тому, как я отвернулась.

— Ева, не так.

— А как? — я резко повернулась к нему. — Как надо понимать всё это? Ваши взгляды? Ваши слова? Ваше “уже нет”? Чтобы потом что? Вы снова отступили и сделали вид, будто ничего не было?

— Я не делаю вид.

— Нет? Тогда что вы делаете?

Он молчал секунду. Две. А потом сказал:

— Пытаюсь не разрушить тебя.

В комнате стало так тихо, что я услышала собственный вдох.

— С чего вы решили, что имеете такую власть?

— Потому что она уже есть.

Я почувствовала, как у меня подгибаются ноги.

От злости.

От правды.

От того, что он сказал вслух именно то, чего я боялась.

— Вы слишком самоуверенны.

— Возможно.

— Нет. Не возможно. Так и есть.

Я схватила сумку, резко выключила ноутбук.

— Мне правда лучше уйти.

Он не остановил.

Только сказал мне в спину:

— Я не играю с тобой, Ева.

Я обернулась у самого выхода.

— Тогда не мучайте.

И ушла.

На улице шёл дождь со снегом. Самая мерзкая весенняя смесь — когда зима вроде уже кончается, но всё вокруг ещё серое, мокрое, злое. Я шла к остановке, не разбирая дороги, и чувствовала, как внутри всё горит.

“Пытаюсь не разрушить тебя”.

Кто дал ему право говорить так?

И почему от этих слов мне хочется одновременно ударить его и прижаться к нему лбом?

Маршрутка долго не ехала. Я стояла под навесом, промокала, злилась и вдруг поняла, что плачу. Не всхлипываю, не рыдаю — просто слёзы текут сами, и я ничего не могу с этим сделать.

Рядом затормозила машина.

Я сразу узнала.

Конечно.

Дверь пассажирского сиденья открылась.

— Садись.

Я даже не двинулась.

— Нет.

— Ева.

— Нет.

Он вышел сам. Под дождь. Без зонта. Подошёл близко, и от одного его вида — мокрые волосы, напряжённая челюсть, тёмный взгляд — мне стало ещё хуже.

— Простудишься.

— Это сейчас моя главная проблема, да?

— Не ершись.

— Не приказывайте мне.

— Тогда прошу. Садись в машину.

— Зачем?

— Потому что ты плачешь под мокрым снегом, а я не могу на это смотреть.

И всё.

На этом я сломалась.

Не как женщина. Как человек, который слишком долго держал спину прямой.

Он потянулся ко мне осторожно, будто я могла в любую секунду отшатнуться, и кончиками пальцев убрал мокрую прядь с моей щеки.

— Иди ко мне, — сказал совсем тихо.

Я не помню, как оказалась у него в машине.

Помню только, что через минуту уже сидела, сжав ладони между коленями, а он молчал рядом, давая мне возможность просто дышать.

И эта тишина была нежнее любых утешений.

Он не повёз меня домой.

Сначала я даже не заметила. Просто сидела, глядя на то, как по лобовому стеклу ползут мокрые полосы, как дворники раз за разом сметают серую кашу дождя и снега, и пыталась успокоить дыхание.

— Куда мы едем? — спросила я, когда поняла, что район уже незнакомый.

— Туда, где ты перестанешь дрожать.

— Я не дрожу.

— Ева.

Я посмотрела на свои руки.

Дрожали.

Он привёз меня на набережную. Машина остановилась у почти пустого участка, где в такую погоду не было ни гуляющих пар, ни бегунов, ни мам с колясками. Только река, тёмная, тяжёлая, и длинная линия огней на другом берегу.

В салоне было тепло. Тихо. За окном — мокрый март и город, которому до нас не было никакого дела.

— Ты всегда плачешь в одиночестве? — спросил он.

Я усмехнулась сквозь остатки злости.

— Это допрос?

— Это интерес.

— Нежное слово.

Он повернулся ко мне всем корпусом.

— Тогда так: мне невыносимо видеть, когда тебе больно, и не понимать, что с этим делать.

Я зажмурилась на секунду.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что я начинаю тебе верить.

Пауза.

— А тебе нельзя?

Я медленно открыла глаза.

— Нельзя.

— Из-за меня?

— Из-за себя.

Он ничего не ответил.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга в полутьме салона. Я уже не понимала, где заканчивается разум и начинается то, что меня к нему тянет.

— Ты прав, — сказала я наконец. — Ты можешь меня разрушить.

Его лицо стало неподвижным. Жёстким.

— Я бы скорее сдох.

У меня сбилось дыхание.

— Не надо так.

— А как надо? — тихо, но страшно спросил он. — Красиво? Осторожно? На расстоянии? Я пытаюсь, Ева. Пытаюсь уже не первый день. И чем больше пытаюсь, тем хуже.

Я сжала пальцы.

— Тогда зачем?

— Потому что ты младше. Потому что я твой руководитель. Потому что я знаю, как это будет выглядеть. Потому что мне не двадцать, чтобы не понимать последствий. Хватит причин?

Я смотрела на него и чувствовала, как сердце стучит почти болезненно.

— Но этого всё равно не хватает, чтобы остановиться? — шепнула я.

Он закрыл глаза на секунду.

— Нет.

И это “нет” было страшнее поцелуя.

Потому что после него уже не остаётся иллюзий.

Я не знаю, кто двинулся первым.

Может, никто. Может, это случилось само.

Только секунду назад между нами было расстояние, а потом его уже не было.

Он коснулся моей щеки так медленно, словно давал мне последний шанс отступить.

— Скажи, если мне нельзя.

Я хотела сказать.

Правда хотела.

Но вместо этого лишь выдохнула его имя:

— Артём…

И всё кончилось.

Он накрыл мои губы своими так, будто слишком долго держался и больше уже не