Развод по правилам и без - Лана Ривера

Я киваю, и внутри разливается что-то тягучее, почти болезненное. Сделать звонок, записаться, прийти — я цепляюсь за это как за перила, когда ноги уже не держат. И думаю о том, что Никита ждёт меня на работе. Что он звонил. Что он написал «в целом» — и это «в целом» сейчас висит у меня в голове, как гиря.

Телефон на столе экраном вверх. Дрожь в пальцах возвращается — я замечаю это, когда тянусь к кружке. Кофе плещется через край, и я не успеваю убрать руку, горячая капля обжигает кожу.

— Ты дрожишь, — говорит Вероника.

— Я знаю.

— Тебе надо позвонить в студию. Сказать, что ты заболела.

— Я не могу. — Я смотрю на неё, и в горле стоит ком, мешающий дышать. — Он уже знает. Никита знает про Колю. Он написал «в целом» — это не про работу.

— Аня, — Вероника говорит мягко, но в голосе появляются стальные нотки, — тебе не обязательно решать это сейчас. Скажи, что заболела, и возьми паузу до завтра. Хотя бы до завтра.

Я открываю чат с Никитой. Пальцы сами набирают сообщение, я не контролирую их — они движутся механически, как в тумане:

«Я заболела, выйду завтра».

Отправить. Я нажимаю, и чувствую, как сердце ухает куда-то вниз. Секунда. Две. Три.

Телефон вибрирует в моей руке — коротко, резко, будто кто-то ударил по экрану.

Ответ Никиты:

«Аня, Николай мне всё рассказал. Твоё состояние и Садовая — под вопросом. Жду тебя завтра в девять утра. Без опозданий».

Слово «состояние» горит на экране, и я чувствую, как в груди что-то сжимается — туго, до боли. Он уже знает. Он уже решил. И завтра в девять я должна буду сидеть перед ним, слушать его ледяной голос, видеть его лицо, которое станет ещё холоднее, чем вчера, и понимать, что моя работа — ещё одна вещь, которая сейчас под угрозой.

— Что? — Вероника тянется к телефону, но я отодвигаю его.

— Он ждёт меня завтра, — говорю я, и голос мой предательски ломается в середине фразы. — Говорит, что моё состояние под вопросом. И Садовая.

— Он не может…

— Может, — я смотрю на неё, и в горле всё ещё стоит ком, но я продолжаю, потому что если я остановлюсь, я не смогу говорить вообще. — Он может всё, Вероник. У него есть власть. Он друг Коли. И завтра я пойду туда, и он будет смотреть на меня как на… как на проблему.

Вероника молчит, но по её лицу я вижу, что она не находит слов. И это хорошо, потому что сейчас любые слова были бы фальшивыми.

Я беру телефон, чтобы позвонить Наталье. Но в ту же секунду экран загорается — входящий звонок. Имя: Алина.

Сердце пропускает удар. Пальцы отказываются нажимать «ответить». Вероника замечает, и я вижу, как она напрягается.

— Возьми, — говорит она тихо.

Я нажимаю кнопку и подношу телефон к уху.

— Алло?

— Мам. — Голос Алины звучит странно — не раздражённо, как обычно, а настороженно, с металлической ноткой, которую я не слышала раньше. — Ты где?

— Дома. Я… — я запинаюсь, и Вероника смотрит на меня в упор, как будто подсказывая: дыши. — Я дома. А ты?

— У Сони. — Пауза. — Папа звонил.

Внутри всё леденеет, и я чувствую, как в висках начинает стучать кровь.

— Да?

— Он сказал, что вы поссорились. Что он приезжал сегодня утром, и что… — она замолкает, и я слышу, как она дышит — часто, прерывисто. — Мам, он сказал, что ты разбила чашку. Что ты устроила погром.

— Алин, я…

— Я знаю, вы ссорились. — В её голосе появляется что-то острое, почти как у него. — Он сказал, что ты злишься. Что ты не в себе. Сказал, что это из-за меня, но я не понимаю, из-за чего я.

— Нет, Алин, это не из-за тебя, это…

— Тогда из-за чего? — Её голос ломается, и я слышу, как она пытается держать себя в руках. — Ты всё время молчишь, мам. Ты не разговариваешь со мной. Ты даже не спросила, как у меня дела, когда я уходила вчера.

Я смотрю на стену перед собой, на серые фасады кухни, и чувствую, как внутри — под рёбрами — что-то осыпается, как старая штукатурка.

— Прости, — говорю я тихо. — Я… я просто устала, Алин. И я правда хочу, чтобы ты знала — это не твоя вина. Ничего из того, что происходит, не твоя вина.

— Папа сказал, что вы разводитесь.

Тишина. Она висит в воздухе, как облако дыма, и я слышу, как за окном проехала машина, как гудит холодильник, как бьётся моё сердце.

— Мы не разводимся пока, — говорю я осторожно. — Но мы… мы говорили об этом.

— Ты врёшь.

— Алин…

— Ты врёшь мне, — её голос становится громче, и я слышу, как она пытается не заплакать. — Ты всегда врёшь. Говоришь, что всё хорошо, а сама ходишь как тень. И я не хочу возвращаться домой, если вы будете ссориться! Папа сказал, что ты не справляешься, что я могу пожить у него. Он сказал, что ты…

— Что я — что?

Пауза. Я слышу, как она сглатывает, как пальцы, наверное, сжимают телефон.

— Что ты сама во всём виновата, — говорит она наконец, и эти слова падают в пустоту, как осколки.

Я закрываю глаза. Горло сжимается, и я не могу говорить — только дышать, коротко, часто, как после бега. Он уже позвонил ей. Он уже вложил ей в голову эту мысль — что я виновата, что я не справляюсь, что она может уйти к нему. И она поверила. Потому что я сама дала ей для этого все основания — своим молчанием, своей усталостью, своей тенью.

— Алина, — говорю я, и голос мой — тонкий, почти беззвучный, — пожалуйста, дай мне поговорить с тобой, когда ты вернёшься. Я…

— Мне надо идти, — перебивает она. — Соня зовёт.

— Алин, подожди, я…

— Пока, мам.

И она кладёт трубку.

Я смотрю на телефон, на застывший экран. «Алина, 4 минуты». Четыре минуты, за которые она успела передать мне каждое слово, которое он сказал ей. И я не знаю, как это остановить, потому что она права — я не разговаривала с ней по-настоящему уже год. А может, два. А может, никогда, после того дня, когда она перестала быть маленькой и начала видеть меня такой, какая я есть.

— Она звонила, — говорю я Веронике, и голос мой дрожит. — Он уже позвонил ей. Сказал, что я виновата, что я не справляюсь, что она может жить с ним.