Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

Она облила пол бензином, и жидкость разлилась по бетону, собираясь в лужи, и стены, и выход, и когда она закончила, канистра была пуста, и она бросила её в угол, и металл грохнул о бетон. Она вышла на улицу, чиркнула зажигалкой, и пламя вспыхнуло на её пальцах — маленькое, жёлтое, дрожащее, — и она смотрела на него несколько секунд, а потом бросила внутрь.

Пламя взметнулось мгновенно, с жадностью проглотило бензин, лизнуло потолок, вырвалось из двери, и стёкла в окнах лопнули от жара, и Вера стояла и смотрела, как горит её прошлое, как чёрный дым поднимается к небу, как огонь пожирает то, что она так долго носила в себе. Савва подошёл, встал рядом, обнял за плечи, и она чувствовала его тепло, его дыхание, его сердце, которое билось в такт её собственному.

— Ты не пожалеешь? — спросил он, и его голос был глухим, как удар колокола.

— Нет, — ответила Вера, и она повернулась к нему, и в её глазах горел тот же огонь, что пожирал гараж. — Потому что пепел даёт жизнь новому огню, Савва, и я знаю, что этот огонь будет гореть долго, потому что его разожгли не спички, а мы с тобой.

Они стояли, смотрели на пожар, и Вера чувствовала, как что-то кончилось, навсегда кончилось, и началось что-то другое — страшное, прекрасное, настоящее, то, что она не выбирала, но что выбрало её.

— А теперь, — сказала она, — отвези меня домой, Савва, и покажи мне, какой ты, когда не мстишь, а любишь, когда не убиваешь, а даришь жизнь, когда не требуешь, а просишь.

Савва усмехнулся, и в этой усмешке было столько нежности, сколько она не видела никогда, и он взял её за руку и повёл к машине, и его шаги были медленными, почти ленивыми, как у человека, который знает, что время на их стороне.

— Ты не готова, — сказал он, и в его голосе прозвучало обещание.

— Ещё как готова, — ответила Вера, и она села в машину, и её красное платье, пахнущее дымом и свободой, зашуршало по сиденью. — Я медсестра, Савва, я видела мужчин и в лучшем, и в худшем виде, но тебя я не видела ни разу, не настоящего, не такого, каким ты бываешь, когда никто не смотрит.

— Увидишь, — пообещал он, и Глеб завёл мотор, и машина сорвалась с места, а в зеркале заднего вида догорал гараж, и вместе с ним догорала Вера, которой больше не суждено было вернуться.

Она смотрела в окно на дым, поднимающийся к небу, и улыбалась, потому что знала: первый том её жизни закончен, и теперь начинается второй, в котором она не жертва, не пепел, не игрушка, а Вера — дочь своего отца, женщина своего мужчины и хозяйка своей судьбы. И ей не было страшно, потому что страх кончился там, в гараже, и вместе с ним кончилась слабость, и кончилось сомнение, и осталась только любовь — дикая, страшная, всепоглощающая, такая, которая не просит пощады и не даёт её.

— Глеб, — сказала она. — Домой. Побыстрее.

— Понял, — кивнул Глеб, и машина рванула вперёд, и город за окном поплыл, как в кино, и Вера чувствовала, как её жизнь набирает скорость, и не хотела тормозить.

Вера смотрела в окно на догорающий гараж и улыбалась. Савва взял её за руку.

— Ты уверена, что никто не приедет? — спросила она.

— Уверен, — ответил он. — Пожарные уже в курсе — подъедут, когда догорит, запишут как несчастный случай. А мы будем далеко.

* * *

В машине зазвонил телефон Саввы. Он взглянул на экран, усмехнулся и передал трубку Вере.

— Тебе.

— Кто? — спросила Вера.

— Дина. Хочет поговорить с тобой.

Вера взяла трубку, послушала молча секунд десять, потом сказала:

— Дина, я не буду с тобой торговаться. Ты убила Алису. Ты подставила моего брата. Я не прощу и не забуду. Но я даю тебе шанс. Уезжай. Прямо сейчас. Исчезни. Если останешься — ты знаешь, что будет.

Она сбросила вызов, не дожидаясь ответа.

— Скажет? — спросил Савва.

— Нет, — ответила Вера. — Она останется. Она не умеет проигрывать.

— Значит, война продолжается.

— Значит, продолжается.

Савва. Тот, кто не умеет прощать

Я не сплю по ночам уже который месяц, и это не из-за кошмаров, как думает Глеб, а из-за того, что я боюсь пропустить момент, когда она закричит. Алиса кричала во сне первые месяцы после аварии, и я просыпался от её криков, хотя её уже не было в живых, и это сводило с ума, потому что невозможно защитить того, кто уже мёртв. Потом крики прекратились, и я думал, что отпустило, что время заживило раны, но нет — просто звук сменился на другой. Теперь это дыхание Веры, тихое, всхлипывающее, когда ей снится что-то плохое, и я слушаю это дыхание и считаю вдохи. Один, два, три, четыре, и если вдруг оно остановится, я застрелюсь, без шума, без прощальных записок, просто выключу свет, потому что без неё мне не нужен ни свет, ни воздух, ни этот город, который я мог бы сжечь дотла.

Глеб думает, что я каменный, что у меня нет нервов, что я могу спать на гвоздях и просыпаться по команде. Он ошибается, просто я научился прятать страх за татуировками, за черепами и пламенем на пальцах, за её именем — Алисы, выведенным готическим шрифтом прямо над сердцем. Теперь мне надо выбить другое имя, но я не могу, потому что если я выбью «Вера», то признаю, что она заменила ту, первую, а она не заменила, она просто пришла и встала рядом, и я, идиот, разрешил, и теперь не знаю, как жить с этим разрешением.

Я помню тот гараж до мельчайших подробностей, до запаха бетона и крови, до того, как лампочка мигала и отбрасывала тени на стены. Её глаза — испуганные, но с какой-то искрой, которую я не смог погасить, хотя очень старался. Я хотел сломать её, раздавить, превратить в послушную куклу, которая будет плакать по ночам и бояться моего имени, а она сломала меня, и я понял это в тот самый момент, когда она кончила в первый раз, подо мной, на бетоне, с криком, в котором было не только отчаяние, но и что-то другое, что я не мог назвать, потому что никогда не испытывал. Не я взял её, она взяла меня, за