(не) убежать от него - Агата Ковальская

— Странно, бойцовские псы… — хмыкнула я.

— Э, да там от бойцовских псов — только рожи зверские, — заливисто расхохоталась тетя Оля, — Они своего хозяина стоят — тот тоже вроде грозен…

— Да? — протянула я, — Мне показалось, что он… опасный.

— Ну для кого-то опасный, а за своих горой стоит… — она отвернулась к духовке, качая головой, — Иди, милая, погуляй, а я мясом займусь.

Я вышла на террасу и зажмурилась от яркого солнца, пахло свежестью и цветами… спустившись со ступенек, я пошла по дорожке, поглядывая по сторонам, людей не было видно, только пчелы кружились над цветами. Я протянула руку к цветку и замерла… навстречу мне по дорожке мчался огромный питбуль. Боже. Что делать? Бежать? Смешно соревноваться в беге с собакой. Пес подбежал ко мне и… сел напротив, высунув язык. Мне даже показалось, что на его, действительно зверской морде, мелькнуло подобие улыбки.

— Ты меня не съешь? — прошептала я, — У меня есть для тебя плюшка, вкусная… — я протянула булочку псу и он осторожно, губами, взял ее, секунда и плюшка исчезла, — Ох, ты обжора, — тихо рассмеялась я, — Значит тетя Оля меня не обманула? И псы эти страшны только с виду? А про хозяина она ведь тоже сказала, что он не так грозен, как кажется. Я потрепала пса по шее, а он вильнул хвостом в ответ

— Гром, ты что, приятель, к девушке пристаешь? — раздался за моей спиной насмешливый голос, — А ты, как я гляжу смелая…

Демид

Тишина. Густая, давящая, нарушаемая только треском поленьев в камине. Я стоял у окна, сжимая в руке тяжелую пепельницу — холодный оникс, гладкий и беспощадный. Как факт. Как долг.

Аркадий.

Имя обожгло изнутри, как кислота. Не просто вор. Не просто крыса, сбежавшая с общаком. Друг. Единственный, наверное, за всю эту поганую жизнь, кому я хоть немного верил за решеткой.

В кабинете пахло дорогим коньяком, кожей и… пылью воспоминаний. Я зажмурился, и тюремная коробка навалилась со всей своей мерзкой реальностью:

Сырость. Вечная сырость бетонных стен, въевшаяся в кости. Скрип нар. Гогот дежурного по коридору. И он — Аркаша. Щуплый, с хитринкой в глазах, но с какой-то дикой, необъяснимой жизненной силой. Как сорняк, пробивающий асфальт. Помню, как он поделился последней пайкой хлеба, когда я после "воспитательной беседы" с паханами лежал разбитый в углу.

— Держись, Демид, — хрипел он, суя мне в руку черствую горбушку. Его пальцы — тонкие, нервные, музыкальные. Он мечтал о скрипке, болван. В зоне!

Я швырнул пепельницу на кресло. Звякнуло. Глухо. Как тогда звякнули наручники на его запястьях, когда его повели в ШИЗО за ту самую пайку, которую он мне отдал. За то, что ослушался "смотрящего". Идиот. Героический идиот.

Мы выживали. Доверяли друг другу глоток воды, кусок сахара, самое сокровенное — мысли о свободе, о женщинах, о том, как заживем по-человечески. Он клялся, что если выберется, найдет свою дочурку, Полинку. Глаза у него светились, когда о ней говорил.

— Умница она у меня, Демид, вся в меня, только красивая.

Красивая. Да. … хрупкая. Как фарфор. И глаза — те же самые, как у отца, серые, с искоркой. Только в них не было его хитринки. Был чистый, животный ужас. И ненависть. Когда я ворвался в ее комнату, когда увидел, как она вжалась в стену… Это был взгляд загнанного зверька. Не воровской дочери. Не соучастницы.

— Папа давно умер! Я ничего не знаю о ваших деньгах!

Ее крик все еще звенел в ушах. Истеричный. Отчаянный. И… правдивый? Чертовски правдивый.

Я подошел к бару, налил коньяку. Жидкий огонь обжег горло, но не смог прогнать холодную струю сомнения. Аркадий исчез. Бесследно. С деньгами. Я искал. Весь общак искал. Нашли только могилу на каком-то захудалом сельском погосте. Пьяный загул, сердечный приступ. Типичный конец для сломленного зоной человека, который не смог вписаться в вольную жизнь. А деньги? Ушли в песок. Или он успел их спрятать? Кому рассказал? Этой… Полине?

— Я ничего не знаю!

Я снова увидел ее у стены. Белое, как мел, лицо. Глаза, полные ужаса. Она скорее предпочтет смерть. Ей противна моя постель. Мои прикосновения. Это ли не самый чистый показатель? Воры, шлюхи, предатели — они цепляются за жизнь, лгут, выкручиваются. Она… оттолкнула меня, зная, что я могу пойти на все.

Она не знала, Демид. Голос в голове звучал настойчиво, противно. Голос разума. Аркаша ее бросил. Как его бросили. Как меня бросили. Он не рассказал ей ничего. Не оставил ничего, кроме фамилии и страха.

Я допил коньяк. Горечь расползалась по всему телу. Не только от алкоголя. От осознания.

Злость. Яростная, всепожирающая злость на Аркадия — за предательство, за воровство, за то, что втянул в это невиновную — все еще клокотала где-то в глубине. Но ее вектор смещался. С Полины — на призрак ее отца. На его глупую, пьяную смерть, которая лишила меня даже права на месть. Кого бить? Кого карать? Мертвеца? Его дочь, которая оказалась просто… пешкой? Жертвой вдвойне?

Я подошел к окну, смотря в темный сад. Там, в комнате, она сейчас одна. Под присмотром Ольги. С мыслями обо мне — чудовище, насильника, убийцы ее надежд.

Я всегда помогал слабым. Старухи, дворняги… Даже в зоне крыс не давил — пусть бегают. Слабых ненавидел, но… не трогал, если не лезли. А она… Она слабая? Да. Физически. Но то, что она не сломалась, нашла в себе силы оттолкнуть… Это не слабость. Это отчаянная сила. Сила, чтобы сказать "нет". Даже ценой всего.

Я не хотел этого признавать. Злился на себя за эту мысль. За эту… жалость? Нет. Не жалость. Переоценку. Я ошибся. Ошибочно нацелил гнев. Сломал не ту, кого нужно.

Придется тебе постараться, кукла. Мои слова ей эхом отдались в памяти. Глупость. Какая теперь "старательность"? Какое послушание? После того, как я силой притащил ее сюда? После того, как я увидел в ее глазах не страх насилия, а тоску по утраченной свободе?

Она не кукла. Куклы не смотрят на тебя с такой ненавистью и… презрением.

Я резко развернулся от окна. Нужно было идти. Проверить дела. Отвлечься. Но ноги не шли. Мысль крутилась вокруг нее. Вокруг ее бледного лица. Вокруг ее дрожащих рук.

Злость утихала. Непрошено, неожиданно,