Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

— Я тоже, кажется.

— Кажется или точно? — спросила она, и в её голосе прозвучала такая нежность, что он не смог солгать.

— Точно, — сказал Савва, и его голос дрогнул, как дрожит струна, когда по ней ударяют. — Я люблю тебя, Вера, и это самое страшное, что со мной случалось за всю мою жизнь.

— Страшнее тюрьмы? — спросила она, и она улыбнулась, потому что знала ответ.

— Страшнее смерти, — ответил он, и его губы коснулись её век, её носа, её губ, и этот поцелуй был не страстью, а клятвой.

Она обняла его, прижалась, и они стояли так под холодной водой, пока она не стала ледяной, и Вера не начала дрожать, но не от холода, а от того, что внутри неё что-то оборвалось, отпустило, зажило. Потом Савва выключил воду, закутал её в махровую простыню, пахнущую можжевельником, и унёс в спальню на руках, как невесту, как принцессу, как ту, ради которой он готов был сжечь город.

Он уложил её на кровать, лёг рядом, и они лежали в темноте, и Вера слушала его дыхание и чувствовала, как его пальцы перебирают её волосы, мокрые, спутанные, пахнущие его гелем.

— Что будем делать с Диной? — спросил он, и в его голосе не было кровожадности, только спокойное, деловое любопытство.

— Ничего, — ответила Вера, и она зевнула, потому что усталость навалилась на неё, как камень. — Я хочу, чтобы она пришла сама, без приглашения, без угроз, без выстрелов.

— А если не придёт? — спросил Савва, и в его голосе прозвучало сомнение.

— Придёт, — сказала Вера, и она была уверена в этом так же, как в том, что завтра наступит утро, даже если сейчас ночь. — Она не умеет проигрывать, Савва, она привыкла получать то, что хочет, и я забрала у неё всё: отца, тебя, надежду на власть, надежду на любовь. Она придёт, потому что не сможет жить с мыслью, что кто-то её победил.

— Ты жестокая, — сказал Савва, и в его голосе не было осуждения, только уважение.

— Ты меня таким сделал, — ответила Вера, и она улыбнулась в темноте, потому что знала: это неправда, она всегда была такой, просто он помог ей это увидеть.

— Нет, — покачал головой Савва, и он поцеловал её в висок, в то самое место, где билась тонкая, синяя венка. — Ты всегда была такой, Вера, просто прятала под халатом медсестры, под дежурной улыбкой, под тихим голосом, который никому не мешал. Я только снял маску, а лицо оказалось твоим собственным.

Вера улыбнулась, зевнула, и усталость навалилась на неё тяжёлой, сладкой волной, и она почувствовала, как её веки закрываются, как тело расслабляется, как сознание плывёт куда-то в тёплую темноту, где нет ни боли, ни страха, ни слёз.

— Спи, — сказал Савва, и его голос был мягким, как одеяло, которым он укрыл её поверх простыни. — Завтра будет трудный день, Вера, завтра ты встретишься с людьми отца, с теми, кто будет тебя судить, оценивать, проверять, и если ты им понравишься, они присягнут, а если нет, они убьют нас, и тогда уже будет не до сна.

— Что завтра? — спросила она, уже засыпая, и её голос был сонным, почти детским.

— Завтра ты встретишься с людьми отца, — повторил Савва, и он гладил её по волосам, пока она не провалилась в сон. — С теми, кто будет тебя судить, и если ты им понравишься, они присягнут, а если нет, они убьют нас, и тогда уже будет не до улыбок и не до красных платьев.

— Опять убить? — пробормотала Вера, и она уткнулась носом в его плечо, чувствуя его запах, его тепло, его жизнь.

— Это их работа, — сказал Савва, и в его голосе не было страха, только спокойная уверенность. — Но я верю, что ты справишься.

— Тогда я им понравлюсь, — сказала Вера, и она уже не понимала, говорит ли она вслух или просто думает. — Я медсестра, Савва, я умею нравиться даже умирающим, даже тем, кто уже никого не любит.

Она закрыла глаза, и последнее, что она услышала перед тем, как провалиться в сон, было его дыхание — ровное, спокойное, как море перед штормом. А он не спал, смотрел в потолок и думал о том, как жизнь перевернулась за каких-то две недели, как из смотрящего, мстящего за мёртвую любовь, он превратился в мужчину, который спит в обнимку с дочерью своего врага, и готов умереть за неё, и не знает, хорошо это или плохо, правильно или нет, страшно или нет.

«Ты влип, Савва», — сказал он себе, и он улыбнулся в темноте, потому что это было самое лучшее, что с ним случалось за десять лет. — «Влип по самые яйца, и назад дороги нет, и не надо, потому что там, где она, даже пепел пахнет цветами».

Утро началось с телефонного звонка, и Вера, ещё не открыв глаз, сбросила чужую руку с груди, нащупала трубку на тумбочке и увидела незнакомый номер, который светился на экране каким-то тревожным, неровным светом. Она нажала кнопку ответа, и голос, который раздался в динамике, был мужским, низким, с кавказским акцентом, тем самым акцентом, который в её городе всегда означал либо деньги, либо власть, либо пулю.

— Вера Петровна? — спросил голос, и в этом вопросе не было сомнения, только вежливая формальность, потому что он и так знал, что ответит она.

— Да, — сказала Вера, и её голос был спокойным, хотя сердце уже забилось где-то у горла.

— Вас ждут сегодня в двенадцать часов в ресторане «Купеческий», — продолжил голос, и каждое слово было как камень, брошенный в воду. — Приходите одна, без охраны, без Саввы, иначе встреча не состоится, и тогда мы не сможем договориться.

— Кто вы? — спросила Вера, хотя ответ она уже знала, потому что таких встреч не назначают просто так, и голоса с кавказским акцентом не звонят на рассвете, чтобы пожелать доброго утра.

— Тот, кто решит, жить вам или умереть, — ответил голос, и в трубке раздались короткие гудки, и Вера поняла, что он не шутит, потому что такие люди не шутят, они просто делают, что сказали.

Она положила телефон на тумбочку, повернулась к Савве, и увидела, что он уже не спит, он смотрит на неё своими серыми глазами, в которых не было ни усталости, ни нежности, только холодное, тяжёлое беспокойство.

— Я слышал, —