(не) убежать от него - Агата Ковальская

И последняя строчка письма: “Это от мамы. И от меня. Лети, птичка. Теперь ты можешь. И помни — Вера — это ты. Ты — моя вера. Прости”.

Я сложила письмо, прижала ладони к лицу. Рыдания подступали комом к горлу — от горя, от облегчения, от любви и от бесконечной тоски. Он помнил. Он думал обо мне. Он запутал всё в клубок, из которого едва выбрались живыми, но в самом центре этого клубка оставил для меня правду и свободу.

Марта молчала, давая мне выплакаться. Когда спазмы стихли, и я сидела, уставшая и пустая, глядя в промозглое питерское окно, она наконец заговорила, и её голос прозвучал неожиданно тихо, без привычной стальной уверенности.

— Мой брат, Стас… он вытащил меня из петли, когда я уже не хотела жить. — Она говорила медленно, как будто ковыряя старую, плохо зажившую рану. — Это была не романтическая история. Это была боль, которая всегда будет со мной… сколько бы времени не прошло. — она помолчала пару секунд и продолжила, — Ты помнишь, ту фотографию, которая висела в моей квартире? Там мы втроем… — я кивнула, — Мой муж… сын… мы ехали после отпуска… мы были такие счастливые. Кирюшка, сын… — Марта сглотнула и ее голос дрогнул, — Спал на заднем сидении. Он так и не проснулся… фура… водитель был пьян. Он тоже погиб на месте, как и… а я выжила… я тогда потеряла все… жизнь, надежду, любовь… это больше, чем деньги, Лина, поверь мне. У меня забрали веру. Всю. Я была как ты сейчас, только без письма. Без ключа. Совершенно пустая.

Я обернулась, чтобы посмотреть на неё. Она смотрела на дорогу, но её взгляд был обращен внутрь себя.

— Стас нашел меня. Не дал сломаться. Не потому что мы такие уж дружные. А потому что… он знал, каково это. И он дал мне выбор: сломаться или жить. Я выбрала жизнь. И стала той, кем стала. “Помогать людям за редким исключением”. — Она горько усмехнулась. — Исключения — это такие же ублюдки, как тот… водитель. И как Волк. Я помогаю Стасу не из любви к семейному бизнесу. Я отрабатываю долг. А силы берегу для другого — чтобы вытаскивать таких же, как я когда-то, из той ямы, где нет ни надежды, ни веры.

Она замолчала. В салоне повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только шумом мотора. Её откровение было похоже на письмо моего отца — болезненным шрамом, внезапно показанным при свете дня.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — тихо спросила я.

— Потому что ты нашла не только деньги, Полина. Ты нашла объяснение. И, кажется, прощение. У меня его нет. И, возможно, никогда не будет. Но видеть, как кто-то другой… находит кусочек своей правды… это заставляет думать. — Она вздохнула. — И ещё потому, что твоя история на этом не закончилась. С этим, — она кивнула на сумку с ключ-картой, — начинается новая. И тебе нужно решить, кто ты в ней. Жертва с деньгами? Или человек, который может всё начать с чистого листа. Как когда-то хотел для тебя твой отец.

Мы ехали дальше, в сгущающиеся сумерки. У меня в сумке лежали деньги, которые не решали всего, ключ к новой жизни и письмо, которое было дороже всего этого. А рядом со мной была женщина с своей темной, незажитой раной. Глава подходила к концу, но внутри всё только начинало новое, сложное движение.

Дорогие мои, приглашаю вас в нашу с Агатой Ковальской книгу " Похищенная. Осколки моей жизни"

Еще вчера я была красавицей, гордостью семьи, желанной гостьей на всех модных тусовках, сегодня я не знаю где я и что со мной будет завтра…

Я огляделась — полутемное помещение, окон не видно, тишина, тишина эта давила даже больше, чем если бы вокруг все шумело, довольно прохладно, скорее холодно, почему же так холодно, на улице жара…

Что-то лязгнуло, я повернула голову на звук — то открылась дверь, вошел незнакомый мужчина, уселся на скамью, стоявшую вблизи моего неудобного ложа, сложил на груди руки и сказал:

— Ну, здравствуй, Дарья, добро пожаловать в ад!

https:// /shrt/sH3S

Тишина в комнате казалась густой, тягучей, как сироп. Я сидела на краю жесткого дивана, положив перед собой на низкий столик три предмета, которые перевесили в моей жизни все — пачки денег, ключ-карту и письмо. Последнее я уже не сжимала в руках — оно лежало сверху, сложенное, как святыня. Следы слез на бумаге уже высохли, только размытые буквы напоминали о них.

Марта сидела напротив, ее лицо было маской, за которой все еще бушевали демоны, выпущенные на волю ее собственными словами. Стас стоял у окна, отодвинув занавеску и смотрел на то, как капли дождя стекали по немытому стеклу. Демид, прислонившись к косяку двери в кухню, молча курил, его взгляд был прикован ко мне. Глеб щелкал клавишами ноутбука в углу, синий свет экрана выхватывал его сосредоточенное, бледное лицо.

Я обвела взглядом всех и начала говорить. Голос звучал тихо, но, к моему удивлению, ровно.

— Я не могу забрать это себе. Это нечестно.

Я коснулась пальцем пачек денег.

— Их, наверное, хватит, чтобы помочь сыну Коляна. По-настоящему помочь. Не скинуться, а оплатить все: лечение, лучших врачей, реабилитацию. И чтобы что-то осталось на его будущее.

Потом я посмотрела на Марту.

— А тебе… тебе, чтобы не “отрабатывать долг”. Чтобы открыть новый центр. Помогать людям, потому что ты хочешь и можешь, а не потому что должна. Чтобы у тебя наконец-то появилось что-то твое. Хорошее.

Взгляд перешел на Стаса.

— Вашим людям — за риск, за работу. И вам, конечно же.

И, наконец, на Демида. Его лицо в полумраке было нечитаемо.

— И тебе. Твоя доля самая большая. Без тебя я…

— Мне ничего не нужно.

Он отрезал фразу так резко, что я вздрогнула. Он сделал последнюю глубокую затяжку, раздавил окурок в пепельнице на полке и сделал шаг вперед, в круг света от лампы.

— Ни копейки, Поля. Забудь.

— Но почему? — голос мой дрогнул, в нем прозвучала уже не логика, а почти обида. — Это же справедливо! Ты столько сделал, ты рисковал…

— Справедливо? — Он усмехнулся коротко и беззвучно. — Справедливо — это чтобы у тебя все было. Целиком.