Ярослава Лазарева - Розовый узор на черном крыле…

– Вчера купил, – тихо ответил Кирилл и неожиданно залился краской.

Марика удивленно глянула на его смущенное лицо. Он тут же спрятал глаза под челку и опустил голову. Она встала и подошла к столу. В одной половине сердца была ее фотография. Марика на ней смотрела исподлобья, челка падала ей на глаза, почти закрывая их, лицо заострялось книзу и казалось очень худым, бледные губы были почти неразличимы, и от этого акцент приходился исключительно на большие подведенные черным глаза. Вторую половину рамки заполнял розовый листочек со стихами, написанными от руки черным фломастером.

– «Две сердца половины соединились вновь. Мы с Марикой едины. И это есть любовь», – вслух прочитала она и повернулась к Кириллу.

Он сидел на диване, сжавшись и спрятав сомкнутые руки между сдвинутых колен.

– Это очень трогательно, – прошептала она и подошла к нему. – Ты такой милый! Ты самый лучший!

Кирилл поднял глаза, обхватил ее за талию и прижал к себе. Его губы коснулись оголенного живота, спустились маленькими поцелуями до пупка. Кончик языка задел за выпуклую золотую розочку с крохотной бриллиантовой капелькой росы. Марика тихо рассмеялась, так как ей стало щекотно. Она запустила пальцы в волосы Кирилла и стала нежно перебирать пряди. Он потерся щекой о ее живот, задевая подбородком за низко спущенный ремень с массивной пряжкой в виде покрытых розовой эмалью губ.

– Я люблю тебя, – прошептал он.

– Я люблю тебя, – повторила Марика и склонилась к его приоткрытым губам.

Поцелуй был долгим, но их языки не касались, только улыбающиеся губы терлись друг о друга и периодически легко прижимались.

Время словно остановилось. Шум улицы за окном, суматошное чириканье воробьев, чей-то смех, завывающая сигнализация не тревожили их. Они слышали лишь дыхание друг друга, чувствовали прикосновение губ и рук, ощущали свежий аромат парфюма, исходящий от них. Марика уже сидела на коленях Кирилла. Она теребила кулон на его шее в виде половинки металлического сердечка. Кирилл улыбался, так как ему было немного щекотно от прикосновения ее прохладных пальцев. Он склонился и губами взял точно такой же кулон, висящий на черном шнурке на ее шее. Она откинула голову назад и расхохоталась. Его губы отпустили сердечко и начали скользить по ее шее. Но вот она ощутила, как пальцы оттягивают вырез ее трикотажной кофточки, и схватила его руку.

– Зачем? – прошептала она, заглядывая ему глубоко в глаза.

Она увидела, как в их блестящей синеве разрастается чернота зрачков, и это отчего-то испугало. Что-то рождалось в этой черноте, что-то, как ей казалось, несущее угрозу их любви. Марика вскочила и отошла к стене. Прислонившись спиной и спрятав руки за поясницу, она смотрела на опущенное лицо Кирилла.

– Я хотел погладить, – тихо сказал он. – У тебя такая нежная кожа. Мне так нравится чувствовать ее тепло. К тому же, – громко добавил он и улыбнулся, – ты задолжала мне стриптиз! Ты же сама рассказала об этой игре со снэпами! И зачем?

– И правда, зачем я тебе это рассказала? – рассмеялась Марика и шагнула к нему.

Но в этот момент дверь распахнулась, и на пороге возник ухмыляющийся худой мужчина весьма потасканного вида. Он сощурил водянистые навыкате глаза, словно солнечный свет мешал ему. Его обрюзгшее лицо цвета пыльного асфальта скривилось, мокрые синеватые губы расползлись в подобии улыбки, глаза задержались на Марике.

– А, и ты тут! – хрипло рассмеялся он, окидывая ее стройную фигуру ощупывающим взглядом.

– Здравствуйте, Николай Игнатьевич, – вежливо проговорила Марика.

– Приветик, куколка, – осклабился он и облизал нижнюю отвисшую губу. – А сыночек-то у меня не промах, такую девочку заимел, весь в меня!

Кирилл вскочил, ринулся к окну и дернул шнур. Черные плотные портьеры, испещренные рисунками розовых черепов, упали и полностью закрыли окно. В комнате стало темно, только солнце, бьющее по ту сторону портьер, просвечивало тонкую ткань рисунков. И на черном фоне светились розово-золотистые контуры черепов. Это выглядело жутковато. Кирилл схватил пульт и нажал кнопку. Музыкальный центр, стоящий в углу на низком столике, мгновенно включился.

–  «Я жду, когда ты задохнёшься внутри меня. Певец свободы лижет бритвы, Задыхаясь в кровавых соплях. Любовь всё липче на пальцах…»,  – на максимальной громкости запел солист группы JANE AIR.

– Прекрати! Выключи эти дебильные песни! – заорал Николай Игнатьевич так громко, что перекрыл музыку. – И чего ты штору эту могильную опустил? На папаньку смотреть не хочешь? Так я тебя сейчас научу, недоносок!

Он ринулся к сыну, замахиваясь кулаком. Но Марика бросилась к ним и встала перед Кириллом. Она прижалась к нему спиной, опустив голову. Николай Игнатьевич остановился, покачнулся и сплюнул.

– Чего разорался? – раздался в этот момент визгливый женский голос.

В проеме двери появилась низкая полная девушка, на вид лет тридцати. Она куталась в дырявое застиранное махровое полотенце когда-то салатового цвета. Ее широкие пухлые плечи выпирали из-за краев полотенца, как подошедшее в тепле дрожжевое тесто.

– Ой! – пискнула она и захихикала. – А мы тут, Николка, не одни! Ты бы хоть предупреждал! А то «в школе, в школе»! Я еще подумала, что вообще-то у деток сейчас весенние каникулы начались!

Она начала переминаться, запахивая разъезжающиеся края полотенца. Ее толстые ноги были засунуты в растоптанные клетчатые домашние тапочки размера на два больше, чем нужно.

– Ты вконец опупела! – грозно спросил Николай Игнатьевич и двинулся к ней. – Куда прешься-то? Пошла вон, шалава!

– Ты чего, чего? – явно испугалась она и попятилась.

Но споткнулась о задравшийся линолеум, и шлепнулась на спину, громко взвизгнув. Ее толстые как бочонки ноги взлетели, полотенце сползло.

Кирилл стянул куртку со спинки стула, крепко ухватил дрожащую Марику за руку и быстро вышел из комнаты, притворив за собой дверь. В коридоре сразу стало темно. Николай Игнатьевич пытался поднять барахтающуюся и смеющуюся девушку, но сам упал на нее, что вызвало новый взрыв смеха. Кирилл осторожно обошел их и быстро направился к выходу, не выпуская руки Марики.

Они покинули квартиру и начали спускаться по грязной лестнице. Пятиэтажный дом из серого кирпича, в котором жил Кирилл, был классической хрущевкой, и давно требовал ремонта. Стены подъезда, выкрашенные темно-зеленой краской, пестрели графическим выражением эмоций населения. На пыльных подоконниках стояли банки от растворимого кофе, доверху заполненные всяким мусором. Но окурки валялись и возле банок, и на полу, и на лестницах. Тут же стояли пустые пивные банки и бутылки.

На площадке второго этажа обнималась парочка. Бритоголовый накачанный парень в черной кожаной куртке навалился на высокую худую девушку с распущенными, добела высветленными волосами. Он целовал ее, шаря руками под ее расстегнутой короткой малиновой курточкой.