Право одной ночи - Кая Вереск

Я сглотнула ком в горле. Он думал обо мне. А я в это время крала документы из его сейфа.

— Пойдём, — сказал он вдруг, беря мою руку и переплетая пальцы со своими. — Хватит с меня этого дня. Я хочу провести этот вечер только с тобой. Без телефонов, без юристов, без всего этого дерьма. Только ты и я.

Я не смогла отказаться. И дело было не в страхе вызвать подозрения. Просто какая-то часть меня, вопреки всему, хотела этого вечера. Хотела побыть с ним. Хотела забыть о том, что сделала, хотя бы на несколько часов.

Мы поднялись в его спальню — ту самую, где он зажёг свечи — несколько штук, расставленных на прикроватной тумбе и каминной полке. Их неровный, живой свет наполнил комнату теплом, которого не мог дать ни один камин. Достал из шкафа бутылку вина и два бокала.

— Это то самое, тосканское, — сказал он, разливая вино. — То, которое ты пила в наш первый вечер у камина.

— Я помню, — ответила я, принимая бокал. — Ты сказал, что виноградникам больше трёхсот лет.

На мгновение его лицо стало серьёзным — он посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но передумал. Вместо этого он взял свой бокал и опустился на диван у камина, жестом приглашая меня сесть рядом.

Я села, подобрав ноги и повернувшись к огню. Он сидел так близко, что его плечо касалось моего. За окном сгущались сумерки, и в их сером, размытом свете первые снежинки — редкие, одинокие — падали на мёрзлую землю.

— Снег, — прошептала я. — В этом году рано.

— Да, — ответил он. — Я люблю первый снег. Он всегда пахнет по-особенному. Как в детстве.

— Соня звонила, — сказал он, не дождавшись ответа — У неё день рождения в эти выходные. Требует, чтобы ты пришла на семейный ужин.

— Семейный ужин?

— Её слова, не мои. — Он повернулся ко мне. — Она сказала: «Если не приведёшь Миру, можешь вообще не приходить». Так что у тебя нет выбора.

Я попыталась представить этот ужин. Соня, его сестра, единственный человек, кроме родителей, которого он любил безоговорочно. Она требовала моего присутствия на своём дне рождения, как будто я уже была частью семьи. А я только что украла документы, которые могли уничтожить её брата.

— Я приду, — сказала я. — Конечно, приду.

— Отлично, — он снова откинулся на спинку. — Потому что если ты не придёшь, она меня съест.

— А ты боишься Соню?

— До чёртиков, — ответил он без тени улыбки. — Она в семнадцать лет управляется с мной лучше, чем все мои деловые партнёры вместе взятые. Если она когда-нибудь решит заняться бизнесом, я разорюсь за год. А если решит заняться политикой — страна обречена.

Я рассмеялась — впервые за этот день, и смех прозвучал неожиданно легко. Он открыл глаза и посмотрел на меня — странно, пристально, как смотрел в последние дни всё чаще, будто сам не до конца понимал, почему эта женщина всё ещё здесь, рядом с ним, и почему он этому рад.

— Знаешь, — сказал он тихо, — ты красиво смеёшься. Я редко это слышу.

— Я редко смеюсь.

— Я заметил. — Он всё ещё смотрел на меня с тем же странным, пристальным выражением.

Дальше разговор тёк медленно, ни о чём и обо всём сразу — о книгах, о музыке, снова о Соне.

— Было у меня когда-то два друга, — произнёс он тихо, и от этих слов у меня перехватило дыхание. — Давно. Ещё до того, как всё это, — он обвёл рукой комнату, особняк, всё, что его окружало, — стало моей жизнью.

Я замерла, боясь пошевелиться.

— Мы начинали вместе, — продолжил он, и его голос прозвучал глухо, будто доносился сквозь толщу лет. — Верили в одни и те же вещи. Доверяли друг другу так, как можно доверять только в молодости, когда ещё не знаешь цену предательства.

Он замолчал, и я видела, как тени от камина скользят по его лицу, делая черты резче, а взгляд — темнее. В комнате было тихо, только треск дров да наше дыхание — его, ровное и спокойное, и моё, которое я изо всех сил старалась сдерживать.

— А потом? — спросила я, сама не зная, хочу ли услышать ответ.

— С одним из них мы поругались, — сказал он. — Глупо. Из-за женщины. Из-за недоверия. Из-за того, что оба были слишком гордыми, чтобы признать, что ошибались. — Он усмехнулся — горько, безрадостно. — Он до сих пор жив. Но для меня он умер в тот день, когда поверил лжи обо мне и не дал мне шанса объясниться.

— А второй? — спросила я, хотя уже знала ответ. Знала, но всё равно должна была услышать.

Он повернулся ко мне, и в его глазах плескалась такая боль, что я едва не отшатнулась.

— А второго я потерял, — сказал он. — Глупее, чем можно было. Из-за собственной самоуверенности, из-за нежелания услышать то, что он пытался мне сказать.

Он замолчал, глядя в огонь, и я видела, как тяжело ему даётся каждое слово.

— Сегодня ровно три года как он умер, — добавил он тихо. — И я до сих пор не знаю кто его убил.

Я замерла. Сегодня. Годовщина смерти отца. Я, его дочь, забыла об этом. Забыла, потому что была слишком занята местью, слишком ослеплена ненавистью, слишком поглощена своей миссией. А человек, которого я считала убийцей, помнил. Сидел у камина с бокалом вина и молча носил эту боль в себе — третий год подряд.

В комнате повисла тишина — такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом. Я смотрела на него и чувствовала, как внутри рушится всё, что я так старательно выстраивала последние дни. Его слова, его голос, его боль — это не было игрой. Это не было ложью.

Он говорил о моём отце.

Человек, которого я только что предала, только что уничтожила его собственными руками, говорил о моём отце — не как об угрозе, не как о помехе, а как о друге, которого он потерял и о котором скорбел до сих пор. Что-то внутри меня оборвалось.

Он винил себя в том, что не успел спасти.

Я почувствовала, как к горлу подступает ком, и бросилась в ванную, успев пробормотать что-то про тошноту и выпитое вино. Заперлась изнутри и, только оказавшись одна, позволила себе зажать рот ладонью и сползти по стене