Анна Дубчак - Ева и ее мужчины

— Нет. Я намерен вплотную заниматься только тобой.

— Так пройди, поговорим.

— Некогда. Там внизу — такси. Поедем ко мне. День-два ничего не изменят.

— Но почему к тебе-то? Я думала, мы с тобой упакуем картины, все обсудим, и ты освободишься от меня.

— А где картины? — Драницын в нетерпении постукивал носком ботинка об пол.

— У Фибиха, через стенку. Надо же и с ним договориться. Вдруг в нужный момент его дома не окажется.

— Нет, не так. У тебя его телефон есть?

Есть. От меня позвонишь и обо всем договоришься. Как с билетом?

— За билет отвечает Гриша. Он привезет мне его послезавтра.

— И ему тоже позвонишь. Вот проблем-то!

Все, кончай разговоры, одевайся, возьми что-нибудь теплое, я жду тебя в машине.

Начинается. Вернее, продолжается. Все ставят ей условия. Но тут она вспомнила Вадима, что он будет ждать ее возвращения весь вечер, а потом, не выдержав, наверняка придет за ней, и решила принять предложение Левы. Ева бежала от разговора с Вадимом, объясняться с ним было выше ее сил. Ведь должен же он понять, что слабость — одна из ее ипостасей. Будь она сильной и принципиальной, вряд ли он смог бы ее полюбить. А так — один слабее другого, что может быть безнадежнее? Непонятно вообще, почему их роман так затянулся. Она надела брюки и шелковую кофточку и, захватив с собой чемодан, который так и не успела распаковать, вышла из квартиры. Позвонила Фибиху и, предупредив его, что вернется через день забрать картины, легко спустилась по лестнице.

В машине Лева обнял ее и сказал на ухо, что счастлив.

На даче он сразу повел ее в сад. Но прогулка вышла неудачной — потемнело, подул холодный ветер, который, стянув на небе обрывки туч в одну лиловую, заметался по саду, предвещая дождь.

— Хотел тебе показать войлочную вишню, она, правда, еще зеленая, но пушистая, как твоя кожа. — Лева обнял ее за плечи и повел к дому.

— Ты хочешь сказать, что у меня зеленая кожа? — попыталась пошутить Ева, не понимая, зачем он ее сюда привез. Неужели только за тем, чтобы показать войлочную вишню? Вернее, его-то она как раз и понимала, а вот себя — нет. Вряд ли он ограничится вот этим дружеским объятием.

Дом был двухэтажный, с двумя комнатками внизу (плюс кухня и веранда) и огромной мансардой-спальней наверху. Рядом с домом мостились крохотная банька и небольшая терраса с выложенным из обломков мраморных плит полом и навесом с деревянными решетками, увитыми виноградом. Здесь же, врастая железными прутьями в землю, стоял старый мангал, забитый дровами.

— Лева, неужели ты пригласил меня на шашлык?

— А ты думала, я зачем тебя сюда привез? — Сбросив плащ здесь же, на террасе, он принялся уверенно разжигать огонь. — Только бы дождя не было. А тебе здесь, на ветру, оставаться никак нельзя. Я же тебе сказал русским языком, чтобы оделась потеплее.

Ева действительно замерзла. Она закуталась в Левин плащ и, устроившись на деревянной лавке, молча наблюдала, как разгораются поленья и как Лева толстым вишневым прутом ворошит угли в мангале.

— Что ей нужно, не знаешь? Что за конверт?

— Она не сказала. Все хочу тебя спросить: откуда ты знаешь Натали?

— В Подвале познакомились сто лет назад.

Мне тогда деньги нужны были позарез, ну, я и продал ей твой триптих. Неудачная вещь.

Ева промолчала. В живописи не могло быть одного мнения. Дело вкуса.

— Ты знала?

— — Нет. — Она не стала выдавать Гришу. — В Париже, у нее в доме увидела.

— Ты прости, я понимаю, подарок, но очень нужно было.

Лева сходил в дом, принес мясо, шампуры, и Ева принялась нанизывать на них разбухшие розовые куски свинины. Все это выглядело так аппетитно, так густо было сдобрено пряностями, что Ева с трудом удерживалась, чтобы не съесть мясо сырым.

Лева оглянулся и поймал ее взгляд.

— А ты все такая же хищница?

Она не ответила. Тогда он подошел к ней и, не обращая внимания на ее немые протесты — руки в сметане, шампур, того и гляди, вонзится в его живот, — поднял ее лицо и поцеловал в губы. Ветер спутывал их волосы и задувал огонь в мангале. Стало совсем темно.

Наконец дрова догорели, и Лева отпустил Еву.

Оказывается, они простояли так довольно долго. Шелковая кофточка оказалась расстегнутой, Левин свитер серой кошкой свернулся на лавке.

— Ты помнишь, как мы жили здесь с тобой? — Он как ни в чем не бывало подхватил готовые шампуры с мясом и устраивал их над углями.

— Нет. Я ничего не помню и не хочу помнить.

— Ну как же, здесь цвел куст бульдонежа… а там ты сама вырастила астры…

— Твой бульдонеж цвел весной, а я была здесь осенью. И астры посадила не я.

— Когда цвел бульдонеж, ты прожила здесь всего несколько дней, это верно. Астры мне дала соседка, рассадой, но ухаживала за ними ты… Я хочу, чтобы ты все вспомнила.

— Лева, я, наверное, сейчас поеду домой.

Шашлык — это, конечно, хорошо, но я не могу оставаться с тобой на ночь. Ты же знаешь, я теперь живу там, у Натали… Я люблю Бернара…

— — Красивый мужик. Уверен, что и он тебя тоже любит. Но ведь он никогда не узнает, что ты была здесь. Побудь со мной. — Он подошел к ней и обнял. — Я здесь совсем одичал. Во мне столько неистраченной энергии. Я переполнен любовью. Я просто зверь.

— Здесь, в деревне, что, нет женщин?

— Сколько хочешь. Но мне нужна только ты. Какое у тебя красивое кольцо. Это тебе Бернар подарил?

— Нет, Гриша.

— Гриша? Странно. Оказывается, я ничего не понимаю в людях. Я считал, что Гриша — бесчувственное животное. Но я не ревную тебя ни к кому. Потому что я помню ту осень, помню тебя и все то, что ты мне говорила.., тогда.

Я не знаю, каким я должен быть, чтобы ты осталась со мной… Не знаю, из какого материала ты сделана, ты просто ускользаешь из рук… Ну что ты мне ответишь?

— Отвечу, что мне холодно, во-первых, а во-вторых, у тебя шашлык подгорает. — Дразнящий аромат жареного мяса вывел ее из задумчивости. Она почти не слушала Леву. Обняв себя за плечи, она сидела на лавке и раскачивалась из стороны в сторону. Конечно, она вспомнила все. Забыть Леву невозможно. А от его последнего поцелуя ее бросило в жар.

Лева принес водку и красные, фаршированные морковью, маринованные перцы. На огромном глиняном блюде шипел аппетитный шашлык, стояла мисочка с луком в уксусе, высился горкой нарезанный деревенский хлеб.

— Подожди минутку! — Лева бросился в дом и вышел оттуда с шерстяным жакетом. — Вот, надень, а то замерзнешь. Теперь давай выпьем за твой приезд…

Она пила и ела, точно в тумане, пока не поняла, что заболела. Московская погода наказала ее за предательство. Она поняла это только после того, как перестала наслаждаться вкусом шашлыка. Стало больно глотать.