Красавица и свекровище (СИ) - Серпента Евгения

Инга встала, вздернув подбородок, на котором так и висела крошка. Протопала неуклюже в прихожую. Хлопнула дверь.

Ну надо же, обиделась! И что мне теперь, спрашивается, делать с тортом? Я-то рассчитывала, что она заберет остатки с собой. Выбрасывать?

- Ничего, - сказала вслух, убирая тарелку в холодильник. – Не в первый раз. Придет мириться раньше, чем торт стухнет.

Ирина

Кроссы сорок пятого размера – это мог быть только Кит. У Змея была изящная аристократическая ножка тридцать девятого, при вполне приличном росте в метр восемьдесят. Да и с чего бы ему прохлаждаться у меня в рабочее время?

- Мам, ты? – прилетело из гостиной.

- Нет, Дед Мороз. Мог бы и выйти навстречу, - проворчала я, сменив туфли на тапки и заглянув в комнату.

- Не мог, - возразил Кит, сидящий в кресле и методично наглаживающий Моню. – У меня психотерапевтический сеанс.

- Уже? – хмыкнула я. – Укатали сивку крутые горки? Быстро.

Кота когда-то принес домой Кит. Отбил у собак, которые успели оторвать ему только одно ухо. Поэтому котик был не маминым мальчиком, а Китовым. Разумеется, это порождало массу шуток про кота и кита со специфическим акцентом, которые сами собой иссякли пару лет назад. Понятно почему.

- Все сложно, - отозвался Кит с обреченностью экзистенциального философа.

- Есть будешь?

- Буду.

Я ушла на кухню, быстро разогрела ужин, накрыла на стол. Кит и кот пришли на запах котлет. Монька не признавал специальной кошачьей еды, требовал человечьей, причем готов был трескать что угодно. Тушеная капуста с перцем? Давайте. Свекольный салат с чесноком? За милую душу. Ну а за котлету и вовсе готов был продать маму, папу и родину.

- Я просто приехал порекла… релаксировать, - сказал Кит, проворачивая на пальце обручальное кольцо. – В тишине.

- Извини, что помешала, - хмыкнула я, накладывая ему на тарелку пюре.

- Ты мне никогда не можешь помешать.

- Польщена.

- Да брось, ты же знаешь. – Он хищно вонзил вилку в котлету, глядя, как Моня дербанит в миске свою добычу.

- Допустим, так было не всегда.

У нас действительно были периоды глубокого взаимонепонимания. Он обижался, уходил, хлопнув дверью, а я грызла себя и считала ужасной матерью. Папа уверял, что это возрастное и пройдет, что я в этом возрасте тоже была сущим кошмаром. Что все подростки проходят через отрицание авторитетов, это нормально.

Кит пожал плечами и уткнулся в тарелку, задумавшись о чем-то своем.

- Мам, мы с Люсей ездили к бабушке, - сказал наконец, поморщившись. – И мне это не нравится.

- Что именно? – уточнила я.

- Люська явно что-то задумала. Это ее инициатива была – съездить в гости.

- Собственно, почему бы и нет?

- Она так мела перед ней хвостом, что я прифигел маленько. Она так себя ведет, когда ей что-то очень сильно нужно.

У меня были на этот счет кое-какие соображения, но я решила пока оставить их при себе. А вот Китову нелояльность отметила. Равно как и желание порелаксировать подальше от молодой супруги. И снова пришла мысль о том, что этот брак обречен изначально. А с ней и недоумение – зачем?

Да нет, я все понимала, конечно. Он рос без отца – как я без матери. И каким бы прекрасным ни был второй родитель, все равно никуда не деться от ощущения пустоты. Ну а Кит вообще с ранних лет отличался какой-то обостренной чувствительностью. И наверняка он не хотел такого своему ребенку. Должен был хотя бы попытаться.

Я снова вспомнила тот февральский вечер, когда его отец еще раз с ноги распахнул дверь в мою жизнь. И как крутилась в голове навязчивым рефреном одна и та же мысль: сказать или нет.

В ресторане нас встретила кукольной внешности блондиночка и отвела в крохотный зальчик на три стола, два из которых были свободны. По пути она пристально разглядывала меня и даже не пыталась этого скрыть.

Мы сидели друг против друга, что-то ели, пили терпкое вино, разговаривали так, словно нажали когда-то на кнопку паузы, а теперь продолжили с того же места. Он точно так же меня раздражал – и точно так же к нему тянуло. По блеску его глаз в прищуре, по тому, каким эхом все внутри отзывалась на него, было очевидно: вечер закончится томно.

А что потом?

Потом – это будет потом, отмахнулась я. А сейчас…

Чем меньше вина оставалось в бутылке, тем чаще мы возвращались к «а помнишь?..» Внешне безобидно: а помнишь, мы ездили на Красную поляну? А помнишь, кормили лебедей в Дендрарии? Но за всем этим стояло совсем другое «а помнишь?..»

А помнишь, мы трахались, как кролики?

Его рука легла на мою – тяжело, горячо. Губы приоткрылись сами собой – чтобы он тут же накрыл их своими, так же плотно и жарко. И язык проскользнул между ними – так забыто-знакомо.

Я снова тонула в черной воде и выныривала из нее, чтобы глотнуть воздуха. Из ниоткуда появился официант с тачпадом, а на улице уже ждало такси. Кажется, я не дала ему ни малейшей возможности соблазнить меня – просто свалилась в руки, как перезревший персик. Как и двадцать лет назад.

Литейный – он что, здесь живет? Ничего себе! Парадная лестница, площадка, где хоть в бадминтон играй, прихожая с тем особым запахом старинных домов, который ни с чем не перепутаешь.

Ой, да не все ли равно, потому что сейчас…

И оказалось, что я ничего не забыла. Ни один мужчина потом не целовал, не ласкал меня так, как он. Ни с кем не было так жгуче хорошо. Только тогда я этого еще не знала – что больше так не будет. Поэтому и отказалась от него легко, позволив раздражению взять верх.

Его пальцы, губы, язык – они были везде, и я умирала от его прикосновений, плавилась под ними, растекалась счастливой липкой лужей. И хотелось еще, еще…

- Да, сегодня святой Валентин постарался, - сказал Димка потом, когда мы лежали расслабленно и все вокруг плыло в звонкой истоме. – Черта с два ты от меня теперь сбежишь.

Пора сдаваться, вздохнула я. Даже если после этого сбежит он сам.

- Дим, мне надо тебе кое-что сказать. Очень важное.

- Только не говори, что торопишься домой, к мужу и детям. – Он приподнялся на локте и посмотрел на меня.

- Нет. Я не замужем. А сын есть. Ему двадцать. И это…

- Двадцать? – переспросил он ошарашенно.

- Будет. В мае. Это твой сын.

Он смотрел на меня и хлопал глазами. Мне показалось, что очень долго. А потом простонал:

- Твою мать…

И расхохотался, уткнувшись носом в подушку.

Людмила

Ник умотал куда-то с самого утра. Сказал, что по делам. Какие, интересно, у него могут быть дела? Каникулы же. Еще почти полтора месяца каникул.

Как же я люблю лето! Солнце, тепло. В нашем гнилушечном городе это редкость. Хотела бы я жить на юге, у моря. А еще лучше на тропическом острове.

Скучно же, хмыкнул Ник, когда я сказала ему об этом.

Да что б он понимал! Скучно в Тае было, пока лил дождь и мы сидели в четырех стенах, пырясь друг на друга. А нежиться на солнышке, поедая фрукты, смотреть на волны, плавать – как это может быть скучным? Всю жизнь бы так провела.

Совсем скоро осень – такая тоска! И учеба. Но еще хуже, что вырастет пузо, стану толстая и неуклюжая, как гусыня. И ведь придется так ходить в академию. У нас на специальности нет заочки. Ребенок должен родиться в конце января. Спихну сессию досрочно и в академку. Уж тройки всяко из сочувствия поставят, а то вдруг прямо в аудитории рожу от огорчения. Ну а там, как сказал не знаю кто, глядишь, ишак и сдохнет [11] .

Вставать не хочется. Лежу, щурюсь от солнечного света, как кошка, потягиваюсь. На кухне ждет оставленный Ником полезный завтрак, который улетит в мусоропровод. А я - по уже протоптанной дорожке в пекарню. Пить капучино или лавандовый раф с круассанами. Сегодня можно не торопиться, раньше обеда дражайший супруг вряд ли вернется. Можно даже покурить немножко, на улице, конечно. Запах выветрится, зубы почищу.