Куда ты денешься? - Натаэль Зика
И вот она — вывеска «Алёнушка», детская клиника. Яркая, но не кричащая, словно старалась не напугать, а просто тихо напомнить: я тут.
Рядом с буквами — солнце с улыбкой, а под ним слоган, который он прочёл дважды, прежде чем до него дошло: «У нас не больно, и даже укол — это просто капелька силы».
Мимо него входили и выходили мамы с малышами на руках, бабушки с внуками за руку, молодые отцы с детскими рюкзачками. Герман отметил, что ни один ребёнок не упирался, не ревел, не цеплялся за мамкину юбку. Дети входили и выходили спокойно, будто это был не медицинский центр, а игровая комната. Взрослые улыбались, переговаривались, кто-то благодарил вышедшую следом сотрудницу, кто-то отчитывался по телефону о визите.
И ему вдруг стало тошно от себя и собственной жизни. И Герман поспешил уйти.
А через пару дней в супермаркете, у полки с крупами, услышал разговор. Женщина лет сорока катила тележку и, прижимая к уху сотовый, эмоционально с кем-то делилась:
— …и вот вчера мы туда пришли, я думала — всё, концерт, она у меня при виде врача в истерику впадает. А там… Представляешь, ни капли не испугалась! Доктора такие душевные, всё объясняют, показывают, игрушки какие-то, мультики в коридоре. Я сама не заметила, как мы всё прошли. Теперь только в «Алёнушку»!
Герман поставил корзинку на полку и вышел на улицу, так ничего и не купив.
Вернувшись из воспоминаний, он плеснул себе коньяку и сел в кресло. Сидел, цедил маленькими глотками, смотрел в тёмное окно и думал о том, как всё могло быть иначе.
Он — на обочине, в маленьком офисе с картой маршрутов и старым кулером. А бывшая жена мчит по жизни в премиальном внедорожнике — собственный, процветающий бизнес, обожающая её семья, сын…
Разве это справедливо? Ни разу! Ведь он… он не хотел, чтобы всё так повернулось! Он любил Алёну — по-своему, может быть, не совсем правильно, но любил! А она не стала его ждать — села в чужую машину, и сломала ему жизнь.
И тут снова зазвонил телефон.
Он покосился на экран — мать.
Не взял.
Телефон затих и через полминуты зазвонил снова. Герман смотрел на него и ждал, когда ей надоест. А в голове медленно ворочалось — вдруг ей плохо?
Да, матушка подложила ему свинью, да не одну, но… Но кроме неё у него никого нет.
И не выдержал:
— Чего ты трезвонишь?
— Мне только что звонила Татьяна, — затараторила Вероника. — Ты представляешь — Алёна родила! Сегодня из роддома забирали, Татьяна гово...
Он молча нажал отбой.
Потом залпом выпил всё, что было в бокале, налил ещё и выпил снова, не чувствуя ни вкуса, ни крепости.
Телефон опять зазвонил, но Герман даже не повернул головы. Мать упорно набирала, вызов шёл, потом прекращался, и она набирала снова. Наконец, ей надоело, и тогда он полез в интернет.
Пальцы плохо слушались, Мейер дважды промахивался по экрану, но с третьей попытки всё-таки ленту и почти сразу наткнулся на фото.
Крыльцо здания — у дверей женщины в белых халатах, над головами стоящих видно название роддома. Сияющий Максимилиан со свёртком на руках, рядом Алёна с цветами и улыбкой. Вокруг — люди с шариками, транспарантами и букетами.
Пробежавшись по радостным лицам — вся семейка Вересовых, Савва — Герман на минуту завис, разглядывая мальчика.
Как он вырос! И выглядит замечательно…
Проглотив вставший в горле комок, несостоявшийся отец скользнул взглядом по остальным встречающим, отрешённо отмечая знакомых.
«Надо же, какие люди пришли на выписку!»
Снова посмотрел на счастливые лица Алёны и Савелия, взвыл от раздирающей боли, швырнул телефон в стену и со стоном закрыл лицо руками.
Эпилог2
Утро в доме Вересовых началось не с будильника, а с паники.
Алёна металась по гардеробной, распахивала дверцы, выхватывала одно платье за другим, прикладывала к себе перед зеркалом — и с отчаянием отбрасывала на пуф, на кресло, на пол, где уже выросла разноцветная гора тканей. Живот у неё был большой, тяжёлый, и упрямо не желал влезать ни в одну из тех вещей, которые ей хотелось надеть. А в какие влезал — надевать не хотелось.
— На меня ничего не лезет! — простонала она, хватая очередное платье. — Ну как так можно? Я же просто… я дирижабль!
— Ты не дирижабль, — раздался от двери спокойный голос Макса.
Он стоял, уже одетый, при галстуке, с часами на запястье, и смотрел на эту сцену с тем невозмутимым видом, с каким мужчины смотрят на стихийные бедствия, к которым давно привыкли.
— Ты самая очаровательная и красивая будущая мама! Просто ты расстроена, что в этом году не получилось попасть в Страсбург.
Алёна застонала и уткнулась лбом в дверцу шкафа.
Она не один год мечтала погулять по рождественскому рынку, представляя, как они все вместе идут по украшенным улицам, пьют горячий шоколад, покупают игрушки, а дети катаются на каруселях.
Сначала у неё не получилось вырваться: она с головой ушла в подаренный ей на свадьбу бизнес, который за пару лет превратила в лучшую детскую клинику столицы. А потом планы подкорректировала беременность, и мечту пришлось отложить.
И вот опять её гинеколог заявил, что в самолёт она сядет только через его труп!
— Он прав, — добавил Макс, подходя и кладя ей руки на плечи. — На таком сроке летать опасно. Но я тебе обещаю, что в следующем году мы поедем все вместе: мы, обе мамы с папой и все наши дети.
— Но Платону будет всего одиннадцать месяцев! — возразила Алёна, оборачиваясь.
— Ты хотела сказать — Родиону? Ему будет целых, — выделил он голосом, — одиннадцать месяцев — совсем большой! И наш младший сын будет рад сопроводить любимую маму в вожделенный Страсбург.
— Платону!
— Родиону!
Вересов сгрёб её в охапку, поцеловал в висок, в нос, в уголок губ, и зашептал на ухо, пока она, не выдержав, не начала смеяться:
— С именем определимся после рождения сына, а сейчас я просто вредничаю, чтобы ты немного отвлеклась и перестала паниковать. Времени достаточно, мы везде успеем. Спокойно одевайся, вот