Развод по правилам и без - Лана Ривера

Я читаю это дважды. Потом ещё раз.

Он не написал в студию. Он написал мне. Это значит, что он прочитал моё письмо и не счёл его нарушением протокола — или счёл, но решил, что это не важнее результата. Я не знаю, что это говорит о нём, но знаю, что говорит о проекте: он серьёзный. И он хочет работать с человеком, который думает, а не с тем, кто красиво говорит о студии.

Телефон вибрирует. Никита. Звонок. Я смотрю на экран и нажимаю «отклонить».

Через секунду — сообщение: «Аня, зайди. Сейчас».

Я встаю. Иду по коридору к его кабинету. Секретарь Катя провожает меня взглядом — быстрым, сочувствующим, тут же спрятанным. Она знает. Наверное, знают все — в маленьких студиях слухи двигаются быстрее, чем электронная почта.

Никита стоит у окна, когда я вхожу. Это плохой знак — когда он сидит в кресле, он расслаблен. Когда стоит у окна, смотря на улицу спиной к двери — он злится.

— Закрой, — говорит он, не оборачиваясь.

Я закрываю дверь.

— Ты написала ему напрямую.

Не вопрос. Констатация.

— Да.

— Без согласования со мной.

— Да.

Значит, всё-таки мониторит. После своего утреннего предупреждения он просто настроил пересылку моих исходящих или заглянул в админку корпоративной почты. Параноидальный, удушающий контроль. Он буквально караулил мою ошибку.

Никита оборачивается. Его лицо — спокойное, почти театрально спокойное — хуже любой злости. Я знаю это выражение. Он так смотрел на стажёра, которого уволил в прошлом году, — ровно, без эмоций, как смотрят на сломавшийся принтер.

— Ты понимаешь, что это нарушение рабочей этики?

— Я предложила клиенту наброски. Это моя работа.

— Твоя работа — делать то, что я говорю, — он делает шаг ко мне, и его голос становится ниже. — Аня, я тебя предупреждал. Твоё личное... положение дел сейчас не лучшее. Я понимаю, ты переживаешь. Но это не значит, что студия должна страдать.

— Студия не страдает, — говорю я. — Клиент заинтересован.

— Клиент заинтересован лично в тебе, — он произносит это так, что слово «лично» звучит как обвинение. — И это меня беспокоит.

Я смотрю на него.

— Что именно тебя беспокоит?

— То, что ты нестабильна. — Он складывает руки. — Коля — мой друг. Я знаю, что у вас происходит. Я знаю, что ты сейчас не в лучшем состоянии, чтобы вести серьёзный проект.

Это слово — «нестабильна». Оно ложится внутрь тихо и тяжело, как камень в воду. Я слышала его уже от Николая, в разных формах, разными словами: «не в себе», «не справляешься», «всё плывёт».

Я инстинктивно скрещиваю руки на груди, пальцы больно впиваются в ткань синей блузки. Хладнокровие, Аня, только хладнокровие. Но внутри всё горит от унижения: Никита бьёт по живому, заставляя оправдываться прямо на рабочем месте, перед человеком, который всегда был «другом семьи».

— Никита, — говорю я, и голос мой тихий, но это не прежняя тихость — не та, когда замолкаешь, потому что не знаешь, что сказать. — Моя личная жизнь не влияет на качество работы. Ты можешь это проверить — вот Садовая, вот сроки, вот клиент, который доволен. Это за последний месяц.

— Пока что.

— Что — пока что?

— Пока что доволен. — Он смотрит на меня. — Аня, не воюй со мной. Я не твой враг. Просто возьми паузу с этим клиентом. Я сам с ним поработаю, введу тебя потом, когда всё устоится.

Вот оно. «Введу тебя потом». Это не пауза. Это аккуратное, вежливое вытеснение. Он заберёт клиента, установит контакт, выстроит отношения — а «потом» превратится в «к сожалению, клиент уже привязан ко мне».

— Я поняла тебя, — говорю я.

Он кивает, явно ожидая, что на этом разговор закончен.

— Но я не возьму паузу.

Пауза. Теперь его.

— Аня.

— Я ответила клиенту от имени студии. Проект будет вести студия. Просто вести его буду я. — Я смотрю на него прямо — не агрессивно, без вызова, просто прямо. — Если у тебя есть профессиональные претензии к моей работе, я готова их выслушать. Если нет — я пойду.

Никита смотрит на меня. В его глазах — не злость, а что-то, что меня пугает больше злости. Пересчёт. Тот же взгляд, который я видела у Николая в кухне.

— Иди, — говорит он.

Я выхожу. Закрываю за собой дверь — тихо, без хлопка. Иду по коридору, и спиной чувствую чужие взгляды. Катя. Коллеги за стеклом. Кто-то из менеджеров.

В кабинете я сажусь за стол, и только тут замечаю, что руки дрожат. Я прячу их под стол, сжимаю в кулаки, разжимаю. Дышу.

Открываю почту. Пишу ответ Александру:

«Александр, я могу в любой день после шести вечера. Или в субботу утром. Что удобнее вам?»

Отправить.

Я смотрю на экран и думаю: я только что сделала что-то, что может стоить мне этой работы. И мне страшно. Но страшно было бы и не делать — просто по-другому.

Он отвечает в тот же день, в пятницу вечером.

«Анна, в субботу утром. В 10. Адрес: ул. Центральная, 14. Код домофона — 47К. Буду ждать».

Я читаю это в машине, на парковке студии. За стеклом — серый вечер, огни витрин расплываются в мокром воздухе. Алина сегодня не ночевала дома — прислала сообщение в восемь: «У Сони, завтра вернусь». Я написала «хорошо» и не стала звонить, хотя очень хотела.

Я сохраняю адрес и еду домой.

Суббота начинается неожиданно светлой — тучи разошлись, и осеннее солнце бьёт в окно спальни жёстким, горизонтальным светом, каким умеет только в октябре. Я просыпаюсь в восемь, лежу несколько минут и думаю: сегодня я иду смотреть квартиру. Это профессиональная встреча. Ничего, кроме профессиональной встречи.

Встаю. Иду в ванную.

Сегодня я принимаю душ медленно — первый раз за несколько дней не наспех, не между звонками и сметами. Стою под горячей водой и слушаю, как она гудит в трубах, как за стеной у соседей смотрят телевизор. Обычные субботние звуки.

Потом стою перед зеркалом и смотрю на себя. Не с ужасом и не с равнодушием — просто смотрю. Круги под глазами никуда не делись. В пустой квартире, где Алина так и не появилась, эта утренняя «сборка» — моя единственная соломинка, попытка удержать ускользающий контроль. Я беру консилер, подводку, помаду