Куда ты денешься? - Натаэль Зика
И с облегчением воскликнул:
— Почему так долго?! Пошли отсюда скорее!
И попытался развернуться к двери, но Ремизов его остановил:
— Герман Всеволодович, возникли сложности: Веронику Станиславовну отпустили, а вам придётся задержаться минимум до утра. Надеюсь, завтра я смогу всё уладить.
— Чёрт знает что! — пробормотал Герман. — Вы теряете хватку!
Адвокат развёл руками:
— Если бы вы не махали кулаками и не пытались оскорбить группу задержания, было бы намного проще договориться о вашем освобождении.
— Господи, мне что, учить вас, как улаживать проблемы? — возмутился Мейер.
— Сейчас наша главная задача — изменить статью, а не добавить новые к уже имеющимся, — сухо отреагировал Ремизов. — И если кому-то из ваших знакомых придёт в голову «решить вопрос» со следователем, имейте в виду: для того, кто передаёт, это будет статья двести девяносто один — дача взятки. А для того, кто выступает посредником — двести девяносто один, точка один — посредничество во взяточничестве. А вы в этом случае автоматически становитесь соучастником. Так что никаких «договориться» — я ясно выражаюсь? Вам грозит реальный срок, и на этом фоне сутки в камере — наименьшая из ваших неприятностей! Положение серьёзное, улики неопровержимые: охранная организация посёлка отдала записи с КПП и расположенных на улицах и возле дома Вересова камер. Соседка Мещерская тоже постаралась — она утверждает, что вы ввели её в заблуждение.
— И что вы мне предлагаете?
— Не усугублять. Просто сидите тихо и не мешайте мне работать. Надеюсь, завтра всё разрешится.
И ушёл.
Камера, куда отвели Германа, была шагов шесть в длину и четыре в ширину. Бетонный пол, три шконка вдоль стен — две заняты, третья, у самой двери, свободна. Пахло сыростью, немытым телом и чем-то ещё, кислым и тяжёлым, от чего сразу запершило в горле.
Один из сокамерников храпел, раскинувшись на кровати, свесив руку до пола. Второй сидел у дальней стены, подтянув колени к груди, и что-то бормотал себе под нос — тихо и монотонно, будто читал молитву или разговаривал с кем-то невидимым.
Герман вошёл, сел на свободную шконку, привалился спиной к холодной стене и застыл.
— Ты чего? — спросил тот, что сидел на полу. — Первый раз, что ли?
Герман молча кивнул.
— Ясно, — протянул сокамерник. — Первый раз всегда так. Потом привыкнешь.
И он снова принялся бормотать себе под нос, будто и не прерывался.
Мейер передёрнулся: «Привыкнешь?! Ещё каркает тут…»
И перевёл взгляд на стену. Она была серая, в мелких трещинах и царапинах, и кто-то нацарапал на ней несколько слов, почти стёршихся, неразборчивых.
Внутри было пусто и холодно.
Он привык к другому: к тёплой воде в душе, к свежему кофе по утрам, к мягкому креслу в кабинете, к тому, что его слово — закон и что перед ним открываются все двери.
Но эта оставалась закрытой и Герман впервые подумал, что он не так уж всемогущ, как думал раньше.
Мысли возвращались по кругу, и он не мог их остановить.
«Как я мог так просчитаться? Где ошибся?»
Он знал, что Алёна в «Раздорах», знал, что Максимилиана с ночи нет в Москве, и думал, что главной проблемой будет уговорить мальчика сесть в машину. А Алёна никуда не денется — поедет за сыном, как миленькая! Причём, добровольно.
Но ни ребёнка, ни бывшей жены в доме не оказалось!
Куда они могли подеваться, если никто не видел, чтобы они покидали посёлок? Матушкин детектив — не тот, что провожал Максимилиана в аэропорт, а второй, что остался наблюдать за выездом из посёлка — всю ночь провёл на посту. И рано утром доложил, что объект из «Раздор» не выезжал.
«Ничего, завтра выйду и разберусь, что за чертовщина творится. Найду Ленку, чего бы мне это ни стоило, и она пожалеет, что не сидела на месте!»
День тянулся резиной, следом пришла такая же бесконечная ночь.
От матраса и подушки исходил неприятный запах, и Герман так и не смог побороть брезгливость и лечь.
Его выпустили только в десять утра.
Игорь Валентинович ждал на крыльце с папкой под мышкой и с таким лицом, будто тоже провёл здесь всю ночь.
— Еле добился, — сказал адвокат, не здороваясь. — Покидать Москву вам запрещено. Если нарушите — меру пресечения изменят, и тогда до суда вы будете сидеть.
— Мило, — буркнул Герман и направился к машине.
Вероника Станиславовна сидела на заднем сиденье, прямая, будто проглотила линейку. За ночь она постарела — не телом, лицом: кожа обвисла, под глазами залегли тёмные круги, а губы были поджаты так плотно, что казались ниткой.
Герман занял место рядом, и, отсекая утренний холод, дверца автомобиля закрылась с мягким стуком.
Некоторое время они молчали. Машина тронулась, за окном поплыли мокрые улицы, редкие прохожие, дворники, сгребающие в кучу последние листья.
— Ну? — наконец произнесла она.
— Что «ну»?
— Что нам теперь делать?
Герман смотрел в окно.
— Как — что? Подавать в суд, разумеется! Я запрошу официальный тест ДНК, докажу, что Савва мой сын, и потребую полную опеку. У меня есть все условия — жильё, средства, связи, наконец. Потом на законных основаниях заберу мальчишку, и тогда-то Алёна приползёт ко мне на коленях.
Вероника медленно повернула голову.
— Господи, подожди ты с ребёнком! Он никуда не денется, — возмущённо воскликнула мать. — Сначала нужно что-то решить нашим арестом. Пусть юристы хоть носом землю роют, не важно, сколько это будет стоить, но дело надо замять так, чтобы оно вообще исчезло! Ты хоть понимаешь, что будет, если — когда! — все узнают, что Мейер провёл сутки в КПЗ? И меня, как какую-то воровку, увезли в отделение?
— Мне плевать на слухи, — отрезал Герман. — Сегодня говорят о нас, завтра — о Петрове, а послезавтра ещё о ком-нибудь.
— А мне нет! — мать повысила голос, и водитель, сидевший впереди, едва заметно напрягся. — Я столько лет строила репутацию! А теперь что? «Мейеры вломились в чужой дом»? Ты обязан раз и навсегда с этим разобраться!
Герман полоснул её злым взглядом, достал телефон и несколько секунд молча взирал на экран.
Наконец он определился, кому лучше позвонить — Барсукову.
Олег Дмитриевич — человек с глазами, которые ничего не выражали, и который умудрялся находить ответ не только на вопрос, а даже на паузу перед вопросом. Он пришёл из структур, умел говорить с кем угодно и знал, кому в этом городе можно звонить, а кому лучше не стоит даже показываться на глаза. А ещё он работал на Германа уже десять лет и ни разу его не подвёл.
Если кто