Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая
— Идем, — бросил он, и Вера, подчиняясь этому короткому слову, шагнула за ним к двери.
Выходя, она бросила взгляд на тумбочку — там, рядом с кроватью, стояла кружка с остатками чабреца, которую она принесла из хосписа еще вчера и не успела убрать. Баба Зина, протягивая ей этот пакетик с сухой травой, завернутый в пожелтевшую бумагу, сказала тогда: «Возьми, дочка, пригодится. Пусть этот чай хранит тебя там, где я не смогу. Он простой, но в нём сила земли, а земля не предает». Вера подошла, взяла кружку — уже холодную, с маслянистой пленкой на поверхности, — и сунула её в карман своей куртки, висевшей на спинке стула. Как амулет. Как напоминание о том, что есть место, где её любят просто так, без условий и без приказов.
Машина уже ждала у ворот — черная, без опознавательных знаков, с тонированными стеклами, в которых отражались звёзды и тусклый свет уличного фонаря. За рулем сидел Глеб, и Вера заметила, что он сегодня без пиджака, в одной черной водолазке, которая обтягивала его широкие плечи, и на шее, там, где воротник заканчивался, виднелась татуировка — какой-то символ, похожий на волка, свернувшегося кольцом. Рядом с ним, на пассажирском сиденье, устроился Вадик — тот самый, с масляными глазами, которые всё время блестели, как у хорька, и с вечно мокрыми ладонями, которыми он нервно поглаживал подлокотник.
Когда Вера села на заднее сиденье, рядом с Саввой, который уже занял своё место, Вадик обернулся — медленно, почти лениво, и посмотрел на неё так, что по коже побежали мурашки, хотя в салоне было тепло. В его взгляде не было угрозы, но было что-то другое — липкое, грязное, от чего хотелось отодвинуться, закрыться, исчезнуть.
— Добрый вечер, Вера Петровна, — сказал он, и голос его был вкрадчивым, сладким, как сироп, который подмешивают в лекарство, чтобы скрыть горечь. — А я уж думал, вы сегодня не выйдете. Думал, может, укачало вас после смены? Или его сиятельство решил, что ночью женщинам лучше дома сидеть?
— Заткнись, — бросил Савва, даже не повернув головы, и в этом одном слове было столько презрения, что Вадик мгновенно сжался, отвернулся и уставился в лобовое стекло, будто боялся, что следующий приказ будет касаться не только его языка. — Поехали.
Глеб молча нажал педаль, и машина мягко, почти бесшумно выехала со двора, ныряя в темноту ночной улицы. Вера сидела, прижимая к себе кружку в кармане, и чувствовала, как пальцы Саввы сомкнулись вокруг её ладони — не нежно, а твердо, как берут вещь, которую не хотят уронить. Она не убирала руку. И это было странным: она не боялась его прикосновений так, как боялась в первый раз. Теперь они были не орудием наказания, а чем-то другим — напоминанием о том, что она не одна, даже если компания эта была сомнительной.
«У тебя проблемы, — сказала она себе, глядя в затылок Вадика, который всё ещё нервно водил пальцами по рулю, хотя машину вел Глеб. — Большие проблемы. И одна из них — этот тип с мокрыми ладонями, который смотрит на тебя так, будто уже раздел. Вторая — мужчина рядом, который держит за руку, но может и задушить. А третья — ты сама, потому что тебе это нравится».
Клуб «Феникс» горел огнями — огнями, которые были видны за три квартала, вывеска в виде птицы, расправляющей крылья в языках пламени, светилась неоново-красным, и эта красная подсветка красила лица выходящих и входящих людей в цвет крови. Фейс-контроль — два здоровенных мужика в черных костюмах, с ушными гарнитурами и скучающими лицами — пропустил Савву без слов, даже не попросив документы, только почтительно кивнули, как кивают тем, кто здесь не гость, а хозяин. Веру тоже пропустили — правда, один из охранников скользнул взглядом по её лицу, потом по шее, где из-под ворота свитера виднелись сине-желтые следы от пальцев, и хмыкнул — коротко, осуждающе. Второй толкнул его локтем, и первый тут же сделал вид, что ничего не заметил, но Вера успела прочитать в его глазах то, что он не произнес: «Чья-то вещь. Бывшая. Или будущая».
Внутри клуба было душно — дым от сигарет и кальянов смешивался с запахом дешевых духов и дорогого пота, музыка била по ушам так, что казалось, барабаны стучат прямо в висках, а полуголые танцовщицы на сцене вращались вокруг шестов с таким отсутствующим видом, будто они были не здесь, а где-то далеко, в параллельной реальности, где женщины не продают свои тела за деньги. Вера не была в таких местах никогда — ни в прошлой жизни, когда она с утра до ночи пропадала в хосписе, ни в той новой, которая началась три дня назад. Ей казалось, что эти люстры, эти зеркальные стены, эти люди с пустыми глазами и полными стаканами — это какой-то другой мир, параллельный, не имеющий к ней никакого отношения.
Но Савва держал её за руку — крепко, почти больно, — и вёл за собой, сквозь толпу, сквозь дым, сквозь музыку, вверх по лестнице, обитой красным ковром, в ВИП-ложу, откуда открывался вид на весь зал — как с балкона театра, где актеры не подозревают, что за ними наблюдают. И на отдельный столик внизу — тот самый, к которому было приковано всё её внимание, едва она переступила порог.
За столиком сидели трое. Две женщины — девицы в коротких платьях, с настолько одинаковыми лицами, что они могли быть сестрами, а могли и просто подругами по ремеслу, — и один мужчина. Мужчина лет пятидесяти, в дорогом костюме, который сидел на нём так, будто был сшит специально, с золотым перстнем на мизинце, сверкавшим при каждом движении его мягких, ухоженных рук. Лицо его было сытым, довольным — то самое лицо, которое бывает у людей, привыкших, что мир крутится вокруг них, а все остальные — лишь декорации. Он смеялся чему-то, обнимал девицу в красном платье, и его смех — громкий, раскатистый — был слышен даже сквозь музыку, но не потому, что он был таким громким, а потому, что Вера вдруг перестала слышать что-либо ещё.
— Узнаешь? — спросил Савва, и его голос прозвучал будто из другого измерения — далёкий, приглушенный.
Вера присмотрелась, вглядываясь в лицо этого человека, и сердце