Куда ты денешься? - Натаэль Зика
Заранее говорить, что речь пойдёт о событиях пятилетней давности, не станет, пусть думает, что просто хочет...
Герман задумался, потом сам себе кивнул: «Скажу, что хочу заняться ценными бумагами. А когда он придёт, то расскажу, что обрёл сына, и мне нужно не только составить новое завещание, учитывая наличие прямого наследника, но и правильно оформить ребёнку новые документы. И между делом, когда тот не будет ждать, прямо спрошу — положил ли он деньги в ту ячейку. Если ответит спокойно и без запинки, мол, да, конечно — значит, не виноват. И деньги исчезли позже. Например, их мог присвоить тот самый Белов, что приезжал за вещами Алёны. Сам или поделил с тёткой, Зайцевой».
И замер — по домам и образу жизни Беловых и терапевта из Заозёрска не было заметно, что они владели десятками миллионов...
«А если запнётся, если подтвердится, что деньги до Алёны не дошли или дошли не полностью, я буду копать, пока не дойду до конца верёвочки. Найду вора или воров и сначала заставлю вернуть краденое в двойном размере, а потом так ославлю, что он или они будут бежать на другой конец страны, но и там не найдут покоя!»
Герман ещё раз взглянул на тёмные окна напротив, потом отвернулся и направился в спальню. Мать права, нужно хорошо выспаться — завтрашний день требовал ясной головы.
Телефон на тумбочке завибрировал в половине двенадцатого. Вероника Станиславовна не спала. Лежала поверх одеяла, накинув на плечи шёлковый халат, с раскрытой книгой на коленях, но глаза давно уже не следили за строчками. И ждала звонка от человека, который должен был наблюдать за младшим Вересовым.
На экране высветилось имя, она сразу ответила.
— Слушаю.
— Вероника Станиславовна, доброй ночи, — голос у её человека был негромкий, но с такой интонацией, словно он собирался докладывать о чём-то неприятном. — Максимилиан Денисович покинул офис в двадцать три часа и с чемоданом направился прямо в Шереметьево. Я проводил его до терминала, где наблюдал, как объект зарегистрировался на рейс SU 1484, вылет в ноль пятнадцать.
Вероника приподнялась на подушке и уточнила:
— Уверен, что он сел на этот рейс?
— Так точно. Я стоял до самого отлёта самолёта. Объект из накопителя не выходил, соответственно, сейчас он находится в небе и летит в Красноярск.
Вероника позволила себе короткий выдох — не вздох облегчения, а скорее удовлетворение человека, который точно рассчитал ход и видит, что всё сработало.
— Хорошо. Деньги, как договаривались, придут на счёт.
После она сбросила вызов, вернула сотовый на тумбочку и откинулась на подушку, на мгновение прикрыв глаза. Внутри разливалось удовлетворение, какое ощущаешь в тот момент, когда наконец сбрасываешь тяжёлую ношу.
«Улетел! Теперь её никто не защитит! Вернётся, а дело уже сделано!»
Вероника улыбнулась, выключила ночник, повернулась на бок и погрузилась в царство Морфея.
Утро выдалось сырым и серым, как прошлый вечер. За ночь дождь не кончился, только выдохся, превратившись в мелкую водяную пыль. Микроскопические брызги висели в воздухе, оседая на всех поверхностях, делая новый день унылым и промозглым.
Герман проснулся раньше будильника, и первым, что он почувствовал, было вязкое раздражение, будто внутри кто-то провернул гипотетический винт и затянул его слишком туго.
Он не выспался.
Слишком долго лежал без сна, глядя в тёмный потолок и прокручивая в голове один и тот же разговор — заранее, репетируя и подбирая слова, чтобы сходу огорошить Алёну и не позволить ей включить голову.
А потом, когда решил уснуть, вместо отдыха провалился в вязкую яму, часто просыпался и ловил себя на том, что снова возвращается к бывшей жене. И теперь, когда до выхода оставалось меньше получаса, тело мстило тяжестью в висках, песком под веками и ощущением, что внутри него зреет фурункул недовольства. Растёт, увеличивается и ищет повод, чтобы наконец прорваться.
Мать уже хлопотала внизу — он слышал торопливые шаги и голос, которым она отдавала распоряжения прислуге. Ещё вчера оба решили, что завтракать не будут, потому что оба не имели привычки начинать день в шесть утра. Так рано еда в горло не полезет, а выпить кофе, чтобы окончательно взбодриться, они и на ходу могут.
Благо домработница недаром ела свой хлеб и уже стояла с подносом наготове.
Герман спустился, застёгивая на ходу часы, по пути взял чашечку, выпил тремя глотками и направился в прихожую. Мать ждала его в пальто, с сумочкой в руках, готовая выйти хоть сейчас, будто всю ночь простояла у двери.
— Наконец-то, — бросила она вместо приветствия. — Я уже думала, ты решил проспать.
Вместо ответа сын подошёл к окну, глянул на мокрую улицу, потом достал телефон и набрал номер юриста из «Гаранта».
Тот ответил после третьего гудка — явно ещё не вставал. Но несмотря на раннюю побудку, голос у адвоката звучал бодро и по-деловому. Как у человека, который давно на ногах и уже успел минимум выпить первую чашку, а максимум — полноценно позавтракать.
— Анатолий Петрович, доброе утро. Мейер беспокоит. — Герман помолчал, подбирая слова, и в голове услужливо подсказало: нельзя, чтобы тот почуял неладное. — У меня произошли некоторые перемены в жизни, поэтому я решил обновить завещание. Давайте завтра, на девять, у меня в офисе. Устроит?
— Разумеется, Герман Всеволодович, — отозвался тот без тени удивления. — У вас, завтра в девять.
— Вот и славно.
Отключившись, он сунул телефон в карман и поймал насторожённый взгляд матери.
— К чему это разговоры о завещании?
— У меня сын появился, — раздражённо бросил Герман и покосился: не слышит ли домработница? — Не переживай, я не собираюсь переписывать на мальчика бизнес, просто проконсультируюсь, как лучше всё оформить.
— Ладно, надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — буркнула мать. — Едем?
— Едем, — сказал он и распахнул входную дверь.
Глава 47
Дворники смахивали с лобового стекла водяную пыль, за окном проплывали мокрые подмосковные улицы — запруженные машинами, с длинными хвостами у светофоров, редкими прохожими под зонтами, очередями на остановках и школьниками, торопящимися к перекрёстку. Обычное утреннее столпотворение — сигналы, гудки, взмахи дворников — в плотном потоке их машина двигалась так медленно, что Герман начал всерьёз переживать, что они приедут позже девяти. Что было совсем некстати — в десять обычно просыпались остальные домочадцы, и няньки вели детей гулять, а матери садились у окна пить утренний кофе.
«Впрочем, — он бросил взгляд в окно, — в такую погоду дети не гуляют... Значит, опоздание почти ничем не грозит».
И