Эйдолон - Гидеон Торн

Я проснулась в своей кровати. Голова раскалывалась. Я простонала, пытаясь уткнуться лицом в подушку, и тут же вздрогнула — от запаха. Пахло дорогим виски и вчерашним стыдом. Запах въелся в ткань. И в меня.

Вчера…

Картинки всплывали обрывками: свечи, джаз, стейк… его рука на моём колене. Его палец на губе. А потом — темнота и провал в памяти. Стыд обрушился волной, горячий и сильный, как похмелье. Идиотка. Напилась в стельку…

Я попыталась сесть. Мир поплыл, желудок угрожающе заурчал. И тут мой взгляд упал на тумбочку. Да, вот он, унизительный триумвират заботы: бутылка минералки, таблетки и розовое пластиковое ведро. Оно стояло с видом готовности к худшему.

Сердце сжалось. Не от нежности. От осознания: он видел. Видел, как его «значимый опыт» закончился моим отключением из-за собственного безрассудства. Я схватила таблетки, запила их большим глотком воды. Облегчение не пришло, но появилась слабая надежда, что выживу. «Никогда больше, — прошипела я себе под нос, ненавидя это ведро. — Хотя бы до следующего дня рождения».

Пытаясь встать, я пошатнулась. Споткнулась не о ковёр, а о собственную слабость. Под одеялом — голая кожа. Меня пронзил холодный ужас. Я сдернула одеяло и увидела худшее: я была раздета. Джинсы, футболка, даже носки — всё аккуратно сложено на стуле. Осталось только… нижнее бельё. Чёрные кружева, надетые вчера в попытке почувствовать себя соблазнительной, а не глупой. Оно осталось на месте. Маленькая деталь? Но важная. Он снял с меня всё, но остановился здесь. «Учтивость» — это было именно то слово. Намёк на границы. От этой мысли меня передёрнуло. Я накинула халат, затянула пояс потуже, будто доспехи.

Выйти в коридор было как выйти на минное поле. Гостиная была пуста. Стол сиял чистотой. Ни следа вчерашнего ужина. Только слабый запах жареного мяса и воска. Я прошмыгнула мимо, устремившись в ванную, как беглец.

Горячая вода душа стала очищением не только тела. Я стояла под почти кипятком, смывая с кожи остатки вчерашних прикосновений — настоящих и пьяных фантазий. Его палец на губе… Тепло его руки… Шёпот… Вода уносила стыд, уносила похмелье, оставляя лишь странную, ноющую пустоту и ломоту в мышцах. Когда я вышла, завернувшись в полотенце и наскоро обмотав мокрые волосы другим, мир казался чуть устойчивее. Голова всё ещё гудела, но уже не раскалывалась. Желудок подавал робкие сигналы — не протеста, а интереса. Пахло… бульоном. Наваристым, домашним, с лаврушкой и перцем.

На кухне, как всегда при нём, царила стерильная чистота. На плите стояла кастрюля. Я подошла, сняла крышку. Пар ударил в лицо, а вместе с ним — запах: прозрачный, золотистый куриный бульон. Пахло детством, которого не было, и заботой, которая пугала. Я налила себе большую чашку.

Ела не спеша. Бульон был идеальным — нежирным, но насыщенным. Он успокаивал желудок, согревал изнутри. И только допив последний глоток, я заметила: тишина. Не просто тихо. Полная, гнетущая тишина. Ни шагов, ни скрипа половиц, ни едва слышного гула. Как будто я одна. Где мой вчерашний горе-соблазнитель? Спит ли он? Или просто выключился в позе «ожидания» посреди чулана?

И тут я услышала. Сначала еле-еле, через приоткрытое окно над раковиной. Потом отчётливее. Металлический скрежет. Глухой, ритмичный стук. Звуки доносились со двора. Заросшего, заброшенного заднего двора.

Этот дом мне достался от матери. Не подарок, не наследство с теплом, а скорее обуза. Она просто оставила его, когда сорвалась «к морю и счастью» с очередным кавалером. Я переехала сюда из тесной съёмной квартирки в городе не потому, что хотела, а потому что деваться было некуда. Двор… Мне никогда не было до него дела. Так, пространство за дверью, которое приходилось выкашивать раз в сезон, нанимая какого-нибудь угрюмого мужика с триммером, чтобы всё не превратилось в джунгли. Сад? Кажется, в детстве, под окнами что-то цвело. Мамина блажь, быстро сошедшая на нет. Я туда не ходила. Там водились лишь комары да витало чувство, что это место все бросили.

Завернувшись в халат покрепче, я босиком прошла через кухню к задней двери. Осенний воздух, влажный и прохладный, с запахом прелой листвы и сырой земли, ударил в лицо. Я открыла дверь и остолбенела на пороге.

Тот хаос, что я помнила, испарился. Вернее, его разгромили. Бурьян скошен и сложен в аккуратный стог. Земля перепахана ровными тёмными пластами. И из-под многолетнего плена показались остатки сада: кривые яблони, куст, похожий на смородину, и — вдоль забора — смутные очертания клумб, отмеченные наполовину засыпанными камнями.

…И посреди этого поля, завоёванного у запустения, стоял Арес. В тех же серых, практичных, но теперь основательно перепачканных землёй брюках и рубашке. Рукава были закатаны до локтей, оголяя предплечья. В руках он держал не лопату, а какой-то здоровенный, острый как бритва корчеватель — видимо, источник того самого металлического скрежета. Очертания лезвия показались знакомыми. Батюшки! Да это же тот самый ржавый корчеватель, что валялся в крошечном, покосившемся сарайчике у забора! Его притащил лет десять назад один из маминых «мастеров» — кажется, тот бородатый фотограф, что обещал сделать из задворков «райский уголок за выходные». Райский уголок, как и его роман с матерью, развалился через пару месяцев, оставив после себя только этот агрегат да пару жалких грядок под окнами, которые тут же поглотил бурьян. Арес работал им методично, с пугающей эффективностью, выкорчёвывая очередной пень, словно этот завалявшийся хлам только и ждал своего часа.

Он заметил мой взгляд, обернулся. Увидел меня. И… улыбнулся.

— Доброе утро, — сказал он. — Как самочувствие? Вода и таблетки помогли?

Я кивнула, онемев от масштаба произошедшего.

— Что… что ты делаешь?

Он широко взмахнул рукой с корчевателем, словно фехтовальщик, представляя поле боя.

— Навожу порядок. Изучил почву, разобрался с растениями. Место перспективное, но требовало капитальной работы. — Он указал на яблони. — Эти ещё живы. Нужно обрезать, обработать, подкормить. Вот здесь, — он ткнул инструментом в сторону зарослей у забора, — были розы. Видно по корешкам и обломкам веток. А здесь, — он шагнул ближе, к вскопанному участку, — отличное место под грядки. Солнца много. Или под цветы. Решай.

Он говорил с непривычной… увлечённостью? Нет, скорее с чёткой ясностью замысла. Но в его глазах горел тот же внимательный огонь, что и при разборе детектива.

— А там, — он указал на дальний угол, под кроной старого клёна, который