Когда расцветёт сакура - Виктория Богачева
Вскоре Йоко задышала гораздо ровнее, уткнувшись носом мне в плечо. Она перестала стонать и всхлипывать, перестала мелко дрожать, наконец пригревшись и успокоившись.
В окутавшей нас, словно коконом, тишине, я слышал оглушительный стук собственного сердца. Близость нагой и желанной женщины кружила голову покрепче сакэ. В тысячный раз пришлось жестко обуздать собственные инстинкты. И далось мне это непросто. Стоило лишь вдохнуть ее запах, увидеть, как бьется на шее жилка, случайным касанием задеть грудь или бедра, как тяжелое, густое желание возвращалось с удвоенной силой.
Йоко пригрелась у меня на плече и уснула глубоким сном, а я так и пролежал до самого рассвета, пялясь в потолок палатки не скрытым повязкой глазом. Казалось, по воздуху плыл едва уловимый аромат ирисов — цветов, на которые Йоко была похожа. Они означали отвагу, смелость, силу духа и несгибаемость, и в моей невесте всех этих качеств было сполна.
А еще она была так же красива, как лиловые ирисы, что росли в саду у матушки у нас в поместье.
С сожалением я оставил Йоко и поднялся с футона, начал одеваться. У меня были обязанности, и многое нужно было сделать за сегодняшний день. Но где-то глубоко внутри, часть меня хотела остаться с ней подольше. Остаться и провести рядом весь день.
Когда я потянулся закрепить катану на поясе, то почувствовал обнаженной спиной чужой взгляд. Я обернулся: широко распахнув глаза, Йоко улыбнулась.
— Я умерла и попала в Рай, да? — спросила она.
Я начал опасаться, что у нее была скрытая рана головы, которую не заметил лекарь. Иначе как объяснить эту странную фразу? Что такое «Рай» и как он связан со смертью? Это имя какого-то храма в Камакуре?..
— Ты мне снишься, — уверенно продолжила Йоко, все еще улыбаясь. — Ай, черт! Но если я умерла, почему мне так больно?..
Я точно велю дать лекарю палок. Он проглядел у нее ушиб головы.
Я опустился на корточки перед футоном и сжал ее ладонь в руке.
— Ты не умерла, Йоко. Твоя кобыла набрела на наш лагерь. Ты без сознания лежала на ней, даже без седла.
Она моргнула раз, другой, третий, пока осознавала реальность. Она дернулась, и я крепче сжал ладонь, не позволив ей высвободить руку. Постепенно из ее взгляда ушла блаженная безмятежность, которая была в нем, когда она представляла, что умерла. Улыбка на губах померкла, в глазах появился испуг.
Я почувствовал укол в груди. То, как быстро из расслабленной и счастливой женщины она превратилась в напуганного зверька не понравилось мне куда сильнее, чем я мог предположить. Я хотел бы, чтобы ее взгляд оставался безмятежным. Пусть даже немного блаженным, но не тревожным и беспокойным, как теперь.
— Таро, это правда ты? — спросила она, и даже голос прозвучал иначе.
Когда я кивнул, она вцепилась в мое запястье с силой, которую в ней сразу и не заподозришь.
— И ты жив, жив! Я знала! Я должна так много тебе рассказать… — торопливо прошептала она. — Что случилось с твоим глазом?.. — Йоко вдруг всхлипнула и опустила голову, резко задрожав.
Я протянул руки и обнял ее, запахнув края плаща у нее на спине. Йоко вжималась в меня так отчаянно и так обреченно, что никакие слова и расспросы были больше не нужны. Ее действия говорили ярче любых слов. Все еще крепко держась за мои плечи, она подняла голову и первой поцеловала меня, и я почувствовал горечь от слез на ее губах.
Я шагнул в бездну и утонул. Иначе я никак не могу это описать.
С трудом я смог остановиться и оторваться от нее. Мне нужны были трезвый ум и хладнокровие.
И я все это терял, стоило ей оказаться поблизости.
— Где я? — спросила она зацелованными губами.
Глаза теперь блестели не только из-за непролитых слез, а на щеках вновь появился румянец.
— В моем лагере. Это долгая история… оставим ее. Прежде ты должна отдохнуть. И окрепнуть, — я заставил себя подняться на ноги и потянулся за курткой.
Йоко сжалась на футоне, завернувшись в плащ едва ли не с головой. Она печально смотрела на меня, но ни о чем не говорили и ничего не просила.
Но прежде, чем уйти, я не удержался от вопроса.
— Почему ты воскликнула, что я жив?
— Потому что все твердили, что ты умер, — содрогнувшись, отозвалась она. — После того ужасного письма…
— О ловушке сохэй? — догадался я.
— Да, — Йоко кивнула и поежилась. — Аки… моя мать, Кёсукэ, даже Акихито… все твердили, что ты из нее не выбрался.
— А ты? — почему-то тихо спросил я и задержал дыхание.
Она отвела взгляд, словно смущалась чего-то.
— А я не верила. Я знала, что ты жив…
— Только вот я не успел добраться к тебе первым.
— Не нужно объяснять! Я… — она вскинулась, но я качнул головой.
— Нет, нужно. Для самурая нет двух слов.[7] Я должен был сдержать свое, когда пообещал тебе.
Она бегло пожала плечами.
— Я тебя ни в чем не виню, — Йоко посмотрела на меня из-под опущенных ресниц.
Тень пробежала по ее лицу, и я не мог понять, в чем дело. Она словно что-то недоговаривала мне. Что-то утаивала?
Наплевав на свои подозрения, я склонился и поцеловал ее в лоб.
— Мы поговорим, — твердо сказал я. — Чуть позже. Я пришлю к тебе кого-то из самураев с едой. Пока ты можешь надеть мою одежду, — дождавшись ее кивка, я откинул в сторону полог и вышел из палатки.
Солнце давно встало, и лагерь уже не спал. Никогда прежде я не начинал свой день так поздно. Больше не медля, я разыскал Мамору-сана, который еще не уехал и дожидался меня. Он отставил на землю плошку с чаем и поднялся, когда я подошел к группе самураев, занимавшихся приготовлением утренней трапезы.
Мамору-сан посмотрел на меня — как и все прочие — но первым ничего не спросил.
— Йоко-химэ пришла в себя, но еще слишком слаба, чтобы говорить, — сказал я достаточно громко, чтобы услышали все, кто хотел. — Сегодня мы останемся здесь. Возможно и завтра тоже.
В ответ прозвучал нестройный хор согласных голосов.
Я отвел в сторону своего наставника и заговорил уже гораздо тише. Сказанное не должен был услышать