Дом, где засыпает время. - Агафья Вебер

Татка шептала древние, глухие слова заговора, которые никогда раньше не знала, но которые сейчас сами срывались с губ, падая вместе с каплями пота на раскаленные камни:

— Вода-водица, смой хворобу-границу, косточки расправь, лад в голове поставь. Как пар в небо уходит, так и боль с младенца сходит. Банный хозяин огонь держит, род Алевтины силу множит...

Камни шипели, принимая пепел чужой болезни. Обряд длился, казалось, вечность, пока Татка не почувствовала, что швы под её пальцами встали идеально ровно, а пульсация на родничке мальчика стала спокойной, ровной и глубокой. Мишенька крепко, безмятежно спал, уткнувшись носиком в пеленку.

Татка, тяжело дыша и чувствуя приятную, опустошающую усталость целителя, бережно завернула ребенка и вышла в предбанник. Мать вскочила с лавки, вглядываясь в лицо Татьяны.

— Забирай, — тихо улыбнулась Татка, передавая спящий сверток. — Спать теперь будет крепко. Головка больше не заболит. Домой ступайте тихо.

Ни с кем по дороге не заговаривай, пока порог своего дома не переступишь.

Женщина прижала к себе спящего сына, коснулась пальчиками его округлившейся, ровной головки и разрыдалась от безмерного, оглушительного счастья. Она сунула Татке в руки узелок с домашним творогом, свежими яйцами и, непрестанно беззвучно кланясь, почти выбежала из бани, спеша унести свое исцеленное сокровище.

Татьяна осталась одна в предбаннике. На неё накатила свинцовая, опустошающая целительская усталость — ноги подкашивались, руки мелко дрожали. Она поняла, какую цену платят медиумы за прикосновение к чужой судьбе. Но долг нужно было закрыть до конца.

Помня строгий наказ, Татка вернулась в парную. Превозмогая слабость, она налила в чистый деревянный таз третью порцию горячей травяной воды, положила на полок совершенно новый, нетронутый березовый веник и, поклонившись пустеющему углу, тихо произнесла:

— Спасибо, Хозяин, за чистый пар и за помощь. Твоё время настает.

Она вышла и плотно прикрыла за собой тяжелую дверь бани. На крыльце её встретил Бакс. Огромный мейн-кун подошел, понимающе боднул её колено своей тяжелой лобастой головой, и в мыслях Татьяны пронеслось теплое, вибрирующее кошачье:«Горжусь тобой, хозяйка. Род Алевтины снова в силе. Иди в дом, Тимоха уже печь истопил и праздничную кашу на стол выставил. Заслужила».

Татка оперлась на деревянные перила, глядя, как туман над садом окончательно тает под яркими лучами октябрьского солнца. Она больше не была выгоревшей офисной сотрудницей. Она была Хозяйкой этой горы.

Ноги едва держали её. Колени подкашивались от накатившей целительской слабости, а ладони до сих пор горели остаточным, покалывающим теплом родовой магии . Кое-как дойдя до крыльца главного дома, Татка толкнула тяжелую дверь и переступила порог.

В доме царило оглушительное, живое тепло. Пахло топленым молоком, печным дымом и сладкой разваристой кашей. Бакс, беззвучно трусивший следом, вдруг коротко мурлыкнул и уселся прямо посреди кухни, выжидательно уставившись на пространство возле печи.

Татьяна обессиленно опустилась на деревянный стул у стола, готовая прямо сейчас положить голову на столешницу и уснуть. Но стоило ей закрыть глаза, как в углу раздалось негромкое, кряхтящее ворчание и шуршание маленьких шагов.

Татка распахнула глаза и замерла, боясь даже дышать.

Из тени запечья, переваливаясь с боку на бок, неторопливо выходил маленький человечек. Ростом он был чуть выше колена Бакса. Весь покрытый густой, мягкой бурой шерсткой, с круглой, как колобок, головой, на которой топорщилась окладистая седая бородка. Но самое главное — поверх чистой, аккуратной холщовой рубахи старичок был с гордостью, щегольски подпоясан тем самым зеленым с золотом шнурком-пояском, который Татьяна оставила ему утром на припечке.

Домовой подошел к столу, сердито зыркнул на ошеломленную девушку своими крошечными, блестящими, как бусины, глазками и упер руки в бока.

— Ну чего расселась, городская? — голос Тимохи оказался на удивление басовитым, похожим на доброе ворчание старого деда. — Силу-то всю ра растрясла в бане, смотреть тошно, бледная как поганка деревенская! Ешь давай, кашу, пока горячая, Алевтина всегда после правки кашу с маслом наворачивала, чтоб дух в теле держался.

Он ловко подтолкнул пухлой мохнатой ручкой глиняный горшок с дымящейся пшенной кашей прямо к её руке, а затем смешно, с достоинством поправил свой новый нарядный поясок.

Татка смотрела на него, чувствуя, как по щекам катятся слезы — не от страха, а от невероятного, щемящего чувства дома, защиты и тепла, которого ей так не хватало всю жизнь.

— Спасибо тебе, Тимоха, — тихо, искренне прошептала она.

Старичок смутился, забавно фыркнул в бороду, буркнул что-то про «неумеху городскую» и шустро прыгнул обратно в запечную тень, оставив после себя лишь ощущение абсолютного, нерушимого покоя. Бакс подошел ближе, положил тяжелую лобастую голову Татьяне на колени и мысленно подтвердил:«Ну вот теперь — дома».

После вчерашнего обряда в бане Татка проспала больше двенадцати часов. Сила, заставившая вчера выложиться до конца, полностью вернулась, наполнив тело звенящей, горячей энергией. Тимоха больше не прятался — он деловито шуршал на кухне, то и дело поправляя свой новый зеленый поясок, а Бакс преданно крутился у ног.

Вспомнив наказ Лешего о том, что нужно успеть собрать коренья до снегов, Татка накинула куртку, взяла корзину и нож-атам. Очки из горного хрусталя она привычно спрятала в карман. Ей отчаянно, до дрожи в коленях хотелось проверить свой дар на воле и посмотреть на мир без страха, в полную силу.

Октябрьское солнце стояло высоко, окрашивая верхушки вековых сосен в глубокое золото. Бакс тенью скользнул за калитку, увлекая хозяйку за собой вглубь леса. Отойдя поодаль, туда, где вековой бор смыкался над головой плотным куполом, Татьяна остановилась. На секунду ей показалось, что вокруг стоит обычная, тихая сибирская осень — шуршали под сапогами жухлые листья, пахло сыростью и хвоей.

Татка глубоко вздохнула, достала очки в серебряной рунической оправе и медленно надела их.

Мир взорвался. Татьяна пошатнулась, хватаясь рукой за ствол ближайшей березы, и пришла в неописуемое, ошеломляющее состояние. У нее перехватило дыхание, а к горлу подступил комок от осознания:как… как она могла ходить по этой земле раньше и быть настолько слепой?!

Тайга больше не была просто скоплением деревьев. Она была единым, гигантским, пульсирующим организмом чистой магии. Сквозь линзы хрусталя Татка видела, как от корней вглубь земли уходят сияющие изумрудные и серебряные нити — живые вены леса. Воздух был соткан из мерцающей пыльцы.

Но самое невероятное — духи леса. Они были повсюду.

На