Когда расцветёт сакура - Виктория Богачева

Я могла ошибиться, и цена моей ошибки была невероятно высока.

Моя жизнь.

А ведь были вещи похуже смерти.

Оказаться в плену, в заточении. Стать причиной, из-за которой убьют другого человека. Близкого человека. Того, кого я успела полюбить.

Если по моей вины пострадает Таро, я не вынесу. Я не смогу с этим жить.

Выбор, что стоял передо мной, был невероятно сложен.

Но спустя два дня случилось нечто, что помогло мне принять решение. Пусть я по-прежнему волновалась, что оно было неправильным.

Вечером в покои, чтобы подготовить меня ко сну, вошла притихшая, опечаленная Саюри. Закусив губу, она рассказала мне, что подслушала разговоры самураев.

Акихито вновь должен был уехать из дворца.

И выбора у меня не осталось.

Лишь один выход.

Принять помощь Тадааки-сана. Довериться ему. Положиться на собственное чутье.

И сбежать.

Таро

Я смотрел на стоявшего передо мной высокого монаха-сохэй. Рассматривать кого-то одним глазом пока было непривычно, но другой надежно скрывала повязка. Лекарь говорил, что мне повезло. Придись удар чуть левее, и он уже не смог бы спасти глаз. Теперь же мне на память останется очередной шрам. Прямо над тем, что уже пересекал щеку.

Но оба глаза будут видеть.

К главе клана, лишившемуся руки, не добавится наследник без глаза.

Мы разбили их небольшой отряд. Раскидали притаившихся в засаде монахов. Многих — взяли в плен. Об этом мы условились с отцом. Он не забыл, не мог забыть, в каком неоплатном долгу перед сохэй находился наш клан. И в память о прошлом, когда многие монастыри поддержали Минамото в войне против Тайра, чем существенно изменили ее ход, отец хотел попытаться погасить восстание малой кровью.

Он хотел договориться.

Впервые на моей памяти. Ведь, также помня о прошлом, отец предпочитал сам и учил меня, что врагов нужно вырезать под корень. Чтобы через две дюжины лет не появился возмужавший потомок побежденного клана. Чтобы не принялся мстить.

Но здесь он решил иначе, и я понимал, почему.

Не только из-за помощи монастырей в той войне. Лекарь, спасший матушке жизнь, был тоже из сохэй. Как и Мусасибо-сама, который спас уже самого отца. А после — тренировал Томоэ, Хоши и меня, будучи уже стариком. Но до самой своей смерти он сохранил бодрость духа и остроту разума.

С воинами-сохэй наш клан связывало многое. Слишком многое, чтобы на общую память было можно закрыть глаза. Именно потому монах сейчас стоял передо мной, а не лежал на месте битвы мертвый.

— Каков ваш дальнейший план? — спросил я и почувствовал, как слева недовольно шевельнулся Мамору-сан.

Этот разговор повторялся уже не в первый раз. Три дня минуло с битвы, и все время, пока наш отряд стоял на одном месте лагерем, чтобы воины могли залечить раны, я пытался разговорить тех, кого мы взяли в плен.

Не очень успешно.

— Ты из монастыря Энряку-дзи. Я вижу нашивки на твоем кимоно. Клан Минамото помог отстроить его из пепла, когда Тайра сожгли все вокруг во время войны. А теперь его монахи готовят для Минамото смертельную ловушку.

Я неторопливо рассуждал и наблюдал за лицом монаха. Бесстрастное, ничего не выражающее лицо. Я не знал даже его имени: все пленники молчали, как один. Все они была наголо обриты и носили нашивки цвета осеннего, золотистого заката на рукавах кимоно.

— Человек не должен оборачиваться назад, если хочет чего-то достичь, — монах вдруг заговорил.

Его голос звучал хрипло, как бывает после долгого молчания.

Я почувствовал, как Мамору-сан подобрался, и краем глаза заметил, как мои самураи повернули головы в нашу сторону.

— Давно ли в монастырях стали учить тому, что человеку позволено забывать старые долги? — спросил я с насмешкой.

Монах чересчур радостно оскалился.

— Мы не самураи, наследник Минамото. Мы не следуем вашему кодексу.

— Вы мужчины, — я пожал плечами и пожалел об этом, когда раны напомнили о себе, потревоженные резким движением. — Не нужно быть самураем, чтобы помнить о своих долгах.

Он вновь показал в усмешке желтоватые зубы, поджав верхнюю губу, словно дикое животное, и замолчал.

В одном он был прав. Они — не самураи. До нас доходили слухи, что сохэй принимали в свои ряды и крестьян, и бродяг, и путников, у которых не было пристанища. Любой годился. Лишь бы был силен и крепок, хорошо сложен и готов биться.

Они не сражались на катанах — оружие истинного самурая. Нет. В бою они использовали копья-нагинаты и луки с кинжалами, несмотря на то что последние были недостойны праведного воина.

— Уведите его, — велел я, и два самурая подхватили не сопротивлявшегося монаха под локти и отволокли к месту, где были привязаны другие пленники.

Я повернулся к Мамору-сану и указал головой на свой навес. Хотел поговорить с ним без чужих ушей. Он шел, чуть прихрамывая: битва далась непросто и ему. Мы потеряли много хороших воинов. Куда меньше, чем сохэй, но каждого умершего я знал по имени и в лицо. Я сражался с некоторыми из них бок о бок в походах, которые возглавлял отец. Терять людей было непросто.

Мы шли мимо расставленных палаток и навесов. Чуть в стороне горел костер, и вокруг него сидели воины, несмотря на ранний час. Мы обосновались прочным лагерем, и я рассчитывал провести здесь еще несколько дней. Надеялся, что удастся вытянуть что-то полезное из сохэй. Хотел, чтобы затянулись раны: не только мои, но и у тех, кто за меня сражался. И думал, что чуть больше времени поможет мне принять верное решение.

Потому что сразу после того, как мы одержали победу, моей первой мыслью было ехать в Камакуру. Забрать из столицы Йоко. Вживую опровергнуть письмо, надиктованное мертвым Даики. И, если повезет, понять, кто так искусно и умело пытался завлечь нас в засаду. Кто отправил послание, говорящее о том, что сёгун выдвинулся в северные земли и будет ждать там мой отряд.

И я не был уверен, что поспешное решение — самое верное.

Особенно решение, вызванное желанием увидеть любимую женщину. Как-то получалось, что заветы, которые вкладывали в меня в детстве и юности, очень быстро выветрились.

Самурай не должен позволять чувствам брать над ним верх. Самурай не должен позволять чувствам затмевать разум и диктовать ему, что делать. Самурай не должен