Дом на краю земли - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

Ромашку по холке, а затем за ухом. — Ну, ну, милая. Нам недалеко, всего на вершину холма. И — видишь — вон та серая граница из камня? Там я тебя и отпущу, — наклонилась к ее уху, и снова пришпорила босыми ногами, потянула за ухо, задавая направление. И зашептала: — Славные были деньки… Мы скакали как безумные, как язычники, представляя себя катарами. Или индейцами. Мы собирались в Новый Свет, Ромашка… Представляешь?.. В Новый Свет… Тогда мы собирались еще… что сделаем что-то вместе. Мы были такими детьми.

Элоди вздохнула и подставила лицо врывающемуся на холм ветру.

— А потом Жюль поссорился с Бастьеном, папá придумал свою «королевскую фиалку», мы переехали в Тулузу, все потерялось на много-много лет…

Ладонь сама потянулась к компасу. Тепло и грустно.

Ветки и колючки цеплялись где-то за подол платья и Дейзины надежно покрытые густой жесткой шерстью ноги и бока. Ирландия…

Ирландия. И никакой пыли, никаких олив, никакого Бастьена.

Воспоминания мелькали одно за другим.

— Громкий выход в свет, роскошные платья, балы и кавалеры, полные блеска. Вроде бы все, о чем только может мечтать юная дева, а вроде и что-то не так, не до конца. Никто не знал тебя, и ты никого не знал…

Кочка за кочкой, и снова пятки, и снова колючки, и снова клочок ткани, и снова ветер. Элоди отерла увлажнившийся уголок глаза.

— А позже — ты знаешь — я таки разыскала Бастьена, пусть на другом конце страны и написала ему письмо, а он ответил, и завязалось то самое, что случается раз в несколько веков, но обычно почему-то никогда не оказывается возможно…

Прах этой невозможности стал компасом. Когда-то.

— А какие у нас там были дороги, Ромашечка! Твердые и пыльные, вот по ним бы тебе скакать понравилось, да?

Ромашка довольным «му» отозвалась на любовное похлопывание по шее.

Вот и серая каменная граница. Элоди легко соскочила босыми ногами на сухую кладку и сшибла пошатнувшийся плоский камушек. Потянула Дейзи за повод, заставляя перескочить. И, не спрыгивая в траву, наклонилась и чмокнула в лоб.

— Иди, милая. Больше не прибегай ко мне. Ты слишком дорога своему хозяину. Но если все же прибежишь… расскажу тебе еще сказку о Лангедоке. А все, что случилось потом — уже не сказка.

* * *

Останови часы и погаси огонь.

Переверни портрет и двери в дом закрой.

Нас нет нигде. На севере, на юге, западе, востоке —

Нас нет. Но ты живешь. И эти строки

Пусть силу придадут пройти путь до конца.

Живи сейчас. Люби. Не прячь лица.

А. Крейн. Шолох.

Каково же было удивление Эдмунда, когда у хлева пустой и выхоложенной «Забияки Маргарет» его встретила нетерпеливо переступающая с ноги на ногу Ромашка. Еще и поприветствовала невнятным мычанием.

Он пару раз едва не сорвался с размытой и скользкой тропы в воющие пенные воды океана. Потом подвергся сотне насмешек Падди, Эя и прочих завсегдатаев «Старого Гуса», что, собственно, было неудивительно. Хромой сасанах, бредущий с океана, побитый и исцарапанный, грязный, в дырах. Хвастающий, что проводил последние годы при королевском дворе Лондона. И потерявший корову, ради которой приехал в эдакую глушь. Бредет в проклятый дом с разбитыми окнами, а неподалеку в заброшенной башне Дунагора каркают вороны.

Освистанный и растоптанный Хейл едва влез на свой холм, всерьез подумывая о том, что Дулайн — это был плохой выбор. И тут такое.

— Му, — сказала Дейзи и мотнула головой в сторону хлева.

Ведьма не соврала.

Она правда ведьма, коли сделала такое.

— Му, — повторила Ромашка, яростно ударяя себя по худым бокам длинным хвостом.

— Да-да, — отмер Эдмунд, засуетился, скрипнул калиткой, стукнулся раненной ногой, остановился. Улыбнулся с недоверием: — Подожди минутку… мне надо руки вымыть, согреть.

И скамейку найти. И ведро. Что там еще?.. Кольцо?.. Нет, не станет он ее больше привязывать.

* * *

Когда вымытый, зашитый и причесанный доктор Эдмунд Хейл явился в паб с половиной ведра парного молока, шутки зашумевших вмиг дулайнцев замерли в воздухе.

— Привет, Падди, — махнул рукой Эдмунд рыжему разгильдяю. — Привет, Эй, привет, Дерри. Кому у вас тут можно сбыть молоко? Я столько не выпью — испортится. Жалко.

— Молоко, — потянулись со всех сторон шепотки, и их хозяева снова обступили сасанаха плотным кружком. — Покажи, сасанах!

— Дейзи сроду не давала молока! — вскинулся Рыжий Падди у затопленного камина.

Дерри молча бухнул пива в кружку, а кружку — на стойку. Так вот оно что! Вот же плуты эти дулайнцы.

— Ну что ты, Падди, — улыбнулся Хейл с убийственной нежностью. — Если бы это было так, ты ведь честно бы меня предупредил, правда?

Падди крякнул, почесал грудь сквозь рубаху и нахохлился в своем углу. Эй — а вместе с ним и прочие — загоготал, треснул Эдмунда по плечу.

— А не промах ты, сасанах! Как догонял?

— Али вы не видели, — пожал плечами Эдмунд. — Движение полезно для разума и тела.

— Видели-то видели, — влез старик с длинными седыми космами и грубом сером свитере, — да возвращался ты, сасанах, от мудрой Луди один. Али у нее совета просил?

И потряс пальцем эдак многозначительно. Взмыленная парами кухни кудрявая Мойра с Нижнего Пастбища тут же влезла в мужской разговор:

— Тогда я молоко возьму. По чем отдаешь, сасанах?

— Мойрин, тебе моих коров мало?

— Ничего ты не понимаешь, Падди — раз ведьма корову заговорила, то и молоко целительное будет.

— Она не ведьма, а селки, сколько раз тебе говорить, Мойрин?

— Богиня Эри, темень вы оба — как есть богиня, появилась среди бед и спасла свой народ, — влез старик в свитере. — Сразу после Кромвеля.

— Тогда тем более хочу молоко от сасанахской Ромашки.

Вот-те нате. Нежданно-негаданно ведерко выстраданного молока (а сколько выстрелило из вымени в землю?..) оказалось нарасхват. Еще и на вечернюю дойку выстроилась очередь, а он и слова поперек сказать не успел.

— Пива сасанаху, Дерри! — крикнул старик — его звали Лиам с Пристани. — За мой счет!

— Уже налил, — хмыкнул большой немногословный Дермот, хозяин «Старого Гуса», кивая на кружку с опавшей пеной.

Эдмунд, довольный победой, но уставший от торгов, безумного дня и шума, все же открестился:

— Еще