Когда расцветёт сакура - Виктория Богачева

Договорить я не успела. Звонкая оплеуха матери закрыла мне рот. Голова дернулась в сторону. От неожиданности в момент удара я сомкнула зубы и царапнула изнутри щеку, и тут же почувствовала во рту соленый привкус крови.

— Вон! Убирайся! Будешь сидеть в комнате до самого отъезда! — Акико указала рукой на дверь.

Мать вся побелела от злости. Ее трясло, она буквально дрожала, и гнев распирал ее изнутри.

Мне не нужно было приказывать дважды. Я поднялась и ушла так быстро, как только могла. Не стала даже кланяться и пятиться спиной к двери, как полагалось.

В коридоре я встретилась с вопросительными взглядами двух самураев нашего клана. Они явно заметили алый отпечаток ладони на моей щеке, но, конечно же, ничего не спросили.

В сад, подумала я. Мне нужно в сад.

Я не знаю, почему, но здесь, в этом мире и в это время, природа успокаивала меня, как никогда раньше. Я смотрела, как колышутся на ветру ветви деревьев, вслушивалась в шелест их листвы, в пение птиц и звонкий бег ручья, и на душе становилось легче. Страх, тревога, обида и боль — они уходили. Гуляя по скрытым тропинкам под высокими деревьями, я чувствовала лишь умиротворение.

Сейчас на сад уже опустились вечерние сумерки, и потому я не пошла далеко: лишь до небольшого пруда с золотыми рыбками.

Жаль, они не смогут исполнить мое желание, как в старой детской сказке.

Я села на скамью под плакучей ивой, чьи длинные ветви нависали над прудом, почти касаясь воды, и вздохнула.

Что мне делать?..

Могу ли я помешать разрыву помолвки? Акико была настроена очень и очень решительно. Я не знала причин, но была уверена, что в конце концов она склонит на свою сторону отца. И я не смогу его уговорить.

«Ночная кукушка перекукует дневную» — так, кажется, говорят?

Верить в то, что ради каприза жены, сёгун откажется от планов, которыми он со мной делился, не хотелось. Но роскоши оставаться в счастливом неведении с розовыми очками я позволить себе не могла. Слишком многое стояло на кону.

Моя жизнь, например.

Что, если я поговорю с Таро?..

Он не был ко мне равнодушен. Наверное, можно быть посмелее в своих утверждениях и сказать, что он очень и очень далек от равнодушия. Цветы, хокку, его безмолвная поддержка тогда на тренировочной поляне… И все, что случилось до того, как мы оказались в поместье Фудзивара.

Но поможет ли мне это? Я знала, что Такеши Минамото был против нашего союза. Как и вся его родня. Не вздохнет ли он с облегчением, если сёгун предложит его разорвать?

И что скажет Таро отцу? Да и захочет ли что-то ему говорить… Он был рожден и воспитан самураем, и подчинение приказам и старшим у них в крови.

Но он был не только самураем. Он был наследником клана. Даже я слышала, как неоднократно он пытался возражать отцу. И он был мужчиной.

И я нравилась ему. И было нечто, что могло связать нас гораздо крепче помолвки.

Моя кровь на его простынях.

От таких размышлений стало жарко щекам, и я приложила к лицу озябшие руки. Какой же стыд!

Во-первых, это совершенно сумасшедшая затея! Я не могу так рисковать. А что, если вместо брака меня казнят как распутную женщину? Увезут во дворец и запрут в темном, сыром подземелье?!

Или — того хуже — Таро выставит меня за дверь, и помолвку расторгнут уже из-за моего поведения падшей девушки?..

А если он согласится?..

Горячая, молодая кровь Йоко ударила в голову, и я вновь покраснела от мелькнувших перед глазами образов. Вскочив на ноги, я принялась прохаживаться туда-сюда, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

У пруда стало совсем темно, и я поняла, что достаточно для сегодняшнего вечера фантазий и размышлений. Тем более — таких. Пора возвращаться в спальню, пока меня не хватились.

Навстречу мне попадались лишь стоявшие в дозоре самураи Фудзивара. Они провожали меня удивленными взглядами, и я была уверена, что Томоэ узнает о моей ночной прогулке.

Тропинка вильнула вбок, и я пошла вдоль деревянной веранды-энгава, огибавшей стены главного дома поместья.

— Закрой же седзи! Нас могут услышать!

Я услышала шепот матери, похожей на змеиное шипенье, и замерла на месте. В нескольких метрах от меня в комнате колыхнулся свет, мелькнула чья-то тень, а потом раздался тихий шелест закрываемых седзи.

— Не волнуйся, дорогая. В такой час снаружи никого нет, — добродушно пробурчал в ответ Ацуми-сан. Судя по голосу, он был пьян. Очень сильно пьян.

Не веря своим глазам и ушам, я посчитала комнаты. Спальня матери была как раз перед моей, я знала это точно — слышала разговоры служанок.

Значит, Ацуми-сан и моя мать находились в ее спальне. Ночью. Вдвоем.

И намеревались обсудить что-то, что не должен услышать никто чужой.

Я узнаю, о чем они будут говорить, даже если ради этого мне придется лечь на землю и проползти остаток пути на животе и локтях.

Я узнаю, о чем они будут говорить, даже если ради этого мне придется лечь на землю и проползти остаток пути на животе и локтях.

Именно это я и сделала. Опустилась на колени на траву и спряталась под деревянной верандой-энгава, ровно в том месте, где седзи были задвинуты не до конца, и из комнаты пробивалась узкая полоса света. Кимоно, наверное, было безнадежно испорчено, но это меня сейчас ничуть не волновало.

Стоило возблагодарить тех, кто когда-то решил, что японские дома будут выглядеть именно таким образом. Подвижные двери, отсутствие сплошных перегородок, много света и свежего воздуха — и также много возможностей услышать чужой разговор, уловить случайно оброненное слово.

— … и надо же было сохэй[4] так невовремя все это начать! — голос матери звучал приглушенно, но был вполне различим.

Затаив дыхание, я старалась даже не шевелиться, сжавшись в комок под деревянными досками.

Акико говорила о монахах из восставших монастырей.

— Наш сёгун слишком поспешил и надавил на них… подати возмутили их, и справедливо, — Ацуми-сан, хоть и был в стельку пьян, а все еще рассуждал разумно и складно.

С ним мне будет очень непросто.

— Да, Нарамаро он такой… порывистый и резкий, словно вихрь, — ее голос смягчился, в нем прозвучало то, что я не слышала никогда, когда мать говорила со мной: любовь.

— Ничего, мы все еще можем извлечь из этого выгоду, —