Город с запахом шоколада - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

— Варт, — обрадованно воскликнула Маша. — Это я, Маша! Погоди… я разберусь только, как оно тут открывается…

Кочерга громыхнула на пол в полной тишине дома на Фалькен штрассе. Замок был простым, не то, что огромное их количество и разнообразие… Он, должно быть, устал, как же она скучала, как много она должна ему сказать, рассказать и попросить прощения, и найти способ…

Наконец. Поток ледяного сквозняка влетел под шаль и сорочку. Варт со своей трепещущей шевелюрой криво улыбался, лицо его было покоцано не меньше ее, и сам бледнющий в сине-красные узоры, зато на плаще горит отблеском брошь…

Он сделал шаг внутрь и кучей осел на пол прямо на пороге.

— Дома… — прохрипел почти что счастливо.

Что, простите?.. Он… чем занимался вообще?.. Маша ахнула и закрыла ладошками рот.

— Варт… — присела рядом, ощупывая его руки и ноги, как с ней проделывала фрау Фрунзе. — Ты…

— Ребра… не трогай… и колено, — усмехнулся Варт разбитыми губами, поймал ее щеку ладонью, повернул к себе в свете керосинки — осмотрел. Удивился: — Это что?.. Как?.. Ты исцелилась?

— Просто тональным кремом замаскировала… Хотела красивой быть, — Маша сняла его руку, встала, закрыла дверь. — Тебе понравиться.

Спокойно. Раз дошел — значит, и жить будет. Варт умеет перевязывать раны, знает, что можно пережить, а что нет, что можно и чего нельзя. И не безрассуден, в отличие от некоторых здесь присутствующих.

— Глупая… — хрипло засмеялся Варт. — Ты и так… красивая. Самая.

Ну, Ромео и есть Ромео. Маша сокрушенно покачала головой, присела рядом, расстегнула брошь и осторожно отложила на стол, чтоб не потерять, не дай бог. Распахнула полу плаща и обалдела. Он в своем уме — в таком состоянии ходить и работать?.. Смотрит на нее. Осоловелый.

Маша строго спросила, тыкая в замызганную кровью и всю в дырах до волос рубашку:

— Насколько все серьезно?

— Я?.. — покосился Варт на данный предмет одежды, который теперь уже совсем не предмет. — Пустяки. У меня есть китель. В кабинете.

— Тогда начнем с ванны.

Маша встала и подбоченилась, осматривая гостиную и оценивая возможности. Воды вскипятить нетрудно — все равно фрау Фрунзе оставляет на печке в углу кастрюли, так что это дело быстрое, может и вообще возиться нечего. А холодная есть в водопроводе, к счастью. Справится.

— Что?..

— Мыть я тебя не буду — уж прости, но воду организую. Заходи вон туда, — кивнула на ванную комнату, и пошла открыть кран. — Снимай одежду, всю. Ее постирать теперь надо. После крыс и всего остального. Я имею в виду все, кроме рубашки.

Ее вещи сохнут на чердаке в сушильне, неизвестно когда починенные. В шкафу у Краузе должен быть его дублет, надо покопать — может, и штаны найдутся, и рубаха какая. Свитерок остался в «Грифоне»… Не по размеру совсем.

Пока он будет отмокать, она сготовит… чего? Каши, супа — что она, не справится?

Проверила температуру в кастрюлях — подойдет. Обернулась, а Варт где был, там и валялся, спиной к косяку, прикрыв глаза.

— Подъем, — постучала босой ногой по подошве сапога. Он приоткрыл глаз, покосился недовольно. — Я тебя не дотащу. Ну же… — протянула ему руку. — Станет легче — обещаю. Alles wird gut… Bartie.

* * *

Me gustaría inventar un país contigo

para que las palabras como patria o porvenir,

bandera, nación, frontera, raza o destino

tuvieran algún sentido para mí.

(мне бы хотелось вместе с тобой изобрести страну,

в которой слова о родине, будущем, нации, флаге, границах, расе и судьбе

имели бы для меня значение).

Geografía. Le Orejo de Van Gogh.

Вартислав.

Она была права. Вода немного восстановила силы, заставила обратить взор на испещренное синяками и кровоподтеками тело и заняться им. А эта чудесно теплая вода тяжелой струей, и как она мило отворачивалась, когда приносила… И слегка краснела, но делала вид, что все в порядке, взрослая и старшая. Тридцать три ей.

Смешно.

Одежду притащила, кто знает откуда. Штаны, льняной спальный кафтан.

— Это халат, — пояснила, будто извиняясь. — У Краузе рубашки все узкие совсем. Но он короткий — почти как рубашка тебе будет.

И сбежала. Вот правда — смешная.

Усталость не сняло рукой, как пилюлями антипирина, но смазало незнакомое и куда более настояще ощущение дома и безопасности. Обработать раны оказалось не все просто — парочку ссадин на спине он еле выгнулся, чтобы добраться. Мазь, которую всучила трясогузка — и велела использовать только на лицо, потому что ее мало — оказалась почти без запаха и прозрачной, в странном податливом тубе, на который следовало давить.

Чудеса. Становилось легче сразу.

Из кухни в щель приоткрытой двери тянулся топленый запах молока и крупы. А еще — он еще на лестнице услышал что-то такое, но решил, что бред от усталости. А теперь… она что-то мурлыкала себе под нос, и в гостиной звучала музыка — определенно.

Вартислав высунул лицо из ванной комнаты, накидывая рукава шлафрока:

— Что это?

Мария с деревянной ложкой вместо свирели танцевала в своей сорочке, просвечивающей до силуэта, едва девица оказывалась между ним и лампой, и выглядела совершенно умиротворенной и счастливой. Даже хотелось сморгнуть — не сон ли это? С ним не бывало такого никогда.

— А? Ой, ты уже все? — спросила она легко и подлетела на босых ногах к двери. Осмотрела лицо критически, пробежалась пальцами по ссадинам…

Он их перехватил. Дух тоже перехватило. Этот домашний запах, невидимый хор и диковинные незнакомые слова, треск огня в печурке, такая неземная Мари… Адский день и вся несуразица нового века будто растворились в ощущении тепла, которое несло ее присутствие.

Сжал эти пальцы, не отрывая взгляда. А она смутилась, но не сбежала, только сказала, как всегда, невпопад:

— Это… это испанские песни, бачата. Ты знаешь… что такое бачата?

— Не знаю.

— Такой танец… Хочешь, покажу?

Она отступила назад, будто приглашая его за собой, на нагретый дощатый пол, чуть неловко улыбаясь, словно увлекаемая нотами. Вартислав замешкался, и Мари осеклась, отпуская его руку:

— Хотя тебя накормить надо, напоить, спать уложить… И мне —