Дым и шрам - Гретхен Пауэлл Фокс

Но его маленькая голова кивнула, на глазах выступили слезы, и Седрик понял, что не управляет своим телом.

— Я испугался, — сказал он тонким детским голосом. — Мне показалось, я видел кого-то снаружи.

Каждая мышца в теле матери напряглась в ответ на его слова. Ее взгляд устремился куда-то за голову Седрика, от прежней улыбки не осталось и следа. Но затем она смахнула прядь волос с его лица и взяла его за подбородок большим и указательным пальцами:

— Я уверена, там никого нет. Но если бы и был, он наверняка увидел моего храброго, сильного мальчика, стоящего на страже у окна, и пустился наутек.

За его спиной тихо прозвучали шаги тяжелых сапог, и большая сильная рука опустилась на плечо Седрика.

— Почему бы мне не пойти и не проверить, просто для того, чтобы убедиться? — Отец подмигнул ему, когда Седрик встретился с ним взглядом — самым глубоким, самым теплым карим цветом. Зеркало взгляда Седрика.

Волна чувств, подступившая к груди Седрика, угрожала сломать его. Ему хотелось закричать. Хотелось закричать: «Нет! Не ходи туда!»

Но он не мог.

Вместо этого мальчик шмыгнул носом. Кивнул. И смотрел, как его отец переступает порог в последний раз — снова.

Мать Седрика откашлялась.

— Ну а теперь об ужине, — сказала она, мягко расцепляя его руки на своей талии. — Надеюсь, ты проголодался. Алуэтт приготовила твое любимое блюдо.

В дверь что-то оглушительно ударило, и все тепло словно мигом высосало из комнаты. Снаружи донеслись крики. Мать Седрика замерла на полушаге.

— Лисандр? — позвала она. — Что там…

— Беги, Ленни! — раздался приглушенный голос отца. — Забирай мальчика и…

Слова оборвались, когда входная дверь вылетела петлями наружу. Дерево застонало и расщепилось, сокрушившись о стену. Раздался крик (Седрика?), когда его отец влетел обратно через открытый дверной проем.

Его тело врезалось в одно из кресел перед очагом, опрокинув его.

— Седрик, не надо! — закричала мать. Но Седрик не владел своим детским телом, когда рванул вперед, туда, где упал его отец.

Мальчик рухнул на колени с чавкающим, влажным звуком, очутившись в луже багровой крови, сочившийся из тела отца. Седрик чувствовал, как мать подбежала к нему, чувствовал, как ее руки хватают его, пытаясь утянуть за собой — увлечь в безопасность. Но он не мог шевельнуться. Не мог оторвать взгляд от зияющей раны в груди отца.

В груди, которая больше не поднималась и не опускалась.

Три темные фигуры ворвались через дверной проем, свет очага бликовал на волчьих медальонах, висящих у них на груди. Седрик не мог разглядеть их лиц. Словно воспоминание, этот кошмар, затуманивал их черты. Или, быть может, именно так они и выглядели в ту ночь: их личности были как-то скрыты, а Седрик просто забыл. Точно так же, как забыл то, что произошло дальше.

Предплечье матери обхватило его грудь.

— Вы не получите его, — чеканным голосом произнесла она, прижимая Седрика к себе. В ее другой руке зажатый кинжал. — Вам придется сначала убить меня.

Одна из фигур хохотнула — низким, угрожающим звуком.

— Вы говорите так, будто для нас это проблема, миледи, — произнес он, кивнув на тело отца Седрика. — Но я никогда не любил разбазаривать ценные вещи.

Он кивнул спутникам. Те ринулись в коттедж, вырывая выдвижные ящики, переворачивая мебель. Они что-то искали. Седрик не знал, что именно. Он ничего этого не помнил. В его ушах грохотало лишь сокрушение, грохот, скрежет и отчаянный стук собственного сердца.

Спутники вернулись. Шепнули что-то на ухо первому мужчине.

— Где он? — потребовал он.

Губы матери Седрика искривились в презренной улыбке, хотя по ее щекам текли крупные слезы.

— Вы никогда не узнаете.

Ленты темнейшего алого цвета вырвались из рук мужчины, обвивая тело Седрика, его руки, его ноги, связывая его. Его мать вскрикнула, когда его выдернули из ее объятий, и мужчина притянул мальчика к себе.

Она действовала быстро — быстрее, чем Седрик считал ее способной двигаться. Она подняла кинжал, метилась…

…и замерла как вкопанная.

Седрик ощутил холодный укус стали у своего лица.

А вот это — это он помнил.

Мальчик заплакал.

— Тш-ш, маленький лорд, — прошипел мужчина. — Тебе нужно сидеть тихо, иначе я не услышу, что скажет твоя хорошенькая мама.

— Отпусти его, — умоляла она, прижимая руку к груди. — Отпусти его, и я скажу тебе. Просто отпусти его. Забери меня взамен.

Разбитое выражение ее лица заставило Седрика зарыдать еще сильнее.

— Что я тебе только что сказал, мальчик?

— Стой! — Крик его матери прорезал воздух, когда нож полоснул вниз, вырезая на его губе шрам, который Седрик пронесет через всю оставшуюся жизнь.

И это, знал он, должно быть концом. На этом его кошмары всегда заканчивались. Криком. Кровью. Его мать умрет, а затем Седрик не увидит, не услышит и не почувствует ничего, кроме сладкого облегчения тьмы, теряя сознание от боли.

Но не в этот раз.

Путы исчезли, когда он свалился на пол, обеими руками закрывая лицо. Его кровь была теплой, когда она струйками стекала по подбородку и шее.

Слишком теплой.

Горячей.

Жгучей.

Его лицо горело — горело так, словно было в огне.

Нет. Не его лицо. Пол. Воздух. Дом.

Коттедж был в огне.

Седрик посмотрел сквозь пальцы, его ладони все еще были прижаты ко рту в попытке остановить кровь, смягчить боль раны.

Коттедж горел.

И люди тоже.

Они кричали. Кричали, бились и корчились, раздирая пламя, которое с неумолимым голодом пожирало их плоть. Оно выжигало их одежду, плавило медальоны на груди.

Движение привлекло взгляд Седрика.

Сквозь языки пламени он увидел ее. Она стояла у самого порога, её силуэт вырисовывался на фоне ревущего ада, медальон на шее ярко блестел в свете огня. Он успел уловить выражение ее лица, когда она повернулась — ярость и решимость боролись в ее блестящих глазах. И что-то еще. Что-то похожее на… покорность судьбе?

Кинжал все еще был в ее руке, лезвие отражало пламя так, словно было отлито из расплавленного золота. Она направила его на мужчину — предводителя троицы. Того, кто оставил ему шрам. Того, кто хоть и согнулся от боли, больше не горел.

Но внимание Седрика привлекло не это.

Тень, вившаяся у ног его матери. Струйки черного дыма, поднимавшиеся по ее ногам, огибавшие талию в темнейшем объятии. Воздух дрожал от мощи — мучительно знакомой,