Мастер теней и его пленница - Эла Завейская

Ева

Утром меня будит свет. Синие жилы под потолком медленно гаснут, уступая месту дневному — белому, холодному, по-зимнему резкому. Я сажусь и первым делом смотрю на руку. Тени больше нет.

Но на запястье, там, где всю ночь покоилась тьма, остался след. Тонкая полоса, на тон темнее кожи, легла ровным кольцом — словно я носила браслет и только что его сняла. Я провожу по нему пальцем. След не стирается.

Тяжёлая дверь бесшумно отворяется. Я успеваю соскользнуть с кровати и прижаться спиной к холодной стене. Входит он.

При свете дня он кажется ещё выше и мрачнее, чем в моих воспоминаниях. Волосы туго забраны назад, а глаза целиком тёмные, без единого просвета. Он делает два шага в комнату и замирает. Его взгляд падает на моё запястье. Он видит след.

В одно мгновение он пересекает комнату и перехватывает мою руку. Пальцы обжигающе холодные. Он поворачивает моё запястье к свету, изучая ровное кольцо, и проводит по нему большим пальцем. Затем поднимает на меня глаза.

— Мне больно, — выдыхаю я.

Он тут же разжимает пальцы.

— Одевайся, — бросает он, отступая на шаг. — Тебя ждут внизу.

— Кто?

— Те, кому решать, чего ты стоишь. — Он разворачивается к двери. — И вот тебе совет, смертная: думай больше, говори меньше.

Едва он выходит, на пороге возникает Розалин. В её руках новое платье. Она усаживает меня и заплетает волосы.

Меня выводят из комнаты, ведут по узкой винтовой лестнице вниз, мимо молчаливой стражи в сером.

Мы останавливаемся перед огромными дверями, вырезанными из цельного куска чёрного камня. Он уже ждёт нас. Кладёт ладонь на тяжёлую створку и, прежде чем толкнуть её, оборачивается ко мне.

За дверями — зал.

Он круглый и огромный, стены уходят вверх чёрным камнем, а под потолком горят синие жилы — те же, что у меня в комнате, только здесь их сотни, и от них по полу лежит холодный свет. Посреди зала возвышение из льда. За ним полукругом сидят остроухие существа. Вроде и люди, а вроде и нет.

Их девять.

Первым делом смотрю, кто где. Старик по центру — главный, это видно по тому, как остальные на него смотрят. Волосы у него белые, лицо сухое, пальцы в перстнях. Слева от него двое молодых, справа — женщина с косой, уложенной короной. У дальнего края стоит один помоложе прочих, привалился к колонне, руки скрестил, и смотрит на меня с любопытством, которое даже прятать не собирается. Он мне подмигивает.

Я отвожу взгляд.

Незнакомец, что принёс меня сюда, или Мастер, как назвала его Розалин, входит следом за мной и встаёт у стены.

— Подведите, — говорит белый старик.

Стражи подводят меня к самому возвышению. Я задираю подбородок, потому что смотреть снизу вверх и так придётся, и лучше делать это зло.

Старик разглядывает меня долго. Потом говорит:

— Значит, последняя. Девяносто вторая. — Голос у него сухой. — Температура?

— Высокая, — отвечает от стены Мастер. — Выше всех прежних.

— Метки?

— Чистая. Кожа, кровь, ключицы — знаков рода нет.

Старик кивает. Женщина с косой подаётся вперёд и разглядывает мою шею, руки, платье.

— Слишком дерзко держится, — роняет она. — Прежние были смирными.

— Прежние вам не подошли, — говорю я.

В зале делается тихо.

Старик медленно переводит на меня взгляд и смотрит так, будто заговорил стул.

— Она разговаривает, — произносит он.

— Она стоит прямо перед вами, — отвечаю я, — и всё слышит. Можете обращаться ко мне. Меня зовут Ева.

Вот теперь тихо по-настоящему. Женщина с косой поджимает губы. Один из молодых привстаёт. А тот, у колонны, коротко смеётся и тут же зажимает рот ладонью.

И вот тогда я чувствую холод на груди.

Опускаю глаза. Ткань платья на вороте и на рукавах потемнела до графита — в тех местах, где лучше всего чувствуется моё учащённое сердцебиение. Весь зал видит моё возбуждённое состояние. Они читают меня по платью.

Я вскидываю голову и стараюсь выровнять дыхание и отвлечься. Пятна медленно светлеют.

Старик замечает. Замечает и то, как я их гашу.

— Строптивая, — говорит он. — Это выправят.

— Это вряд ли.

— Дитя. — Он складывает пальцы в перстнях. — Ты плохо понимаешь, где очутилась. И поэтому я тебя прощаю. Что же, если хочешь знать, ты здесь затем, чтобы род не угас. Но твоё согласие никому не интересно.

— Объясните понятней.

Кажется, я начинаю старику надоедать. Он нервно постукивает пальцем по столешнице.

— Что изменит твоё понимание? Ты сосуд для продолжения рода, и ты нам подходишь. Последняя из всех.

Что? Такое бывает в современном мире? Но это явно не современный мир.

Значит, я нужна им больше, чем они мне.

Я перестаю сжимать кулаки. Ткань на запястьях светлеет до серебра. И когда я говорю, голос у меня выходит спокойный:

— Раз я последняя, давайте я объясню, как будет. Ко мне обращаются по имени. На мои вопросы отвечают. И если вам от меня что-то нужно — а вам нужно, иначе меня бы тут не было, то мы это обсуждаем. Как две стороны. А не как хозяин и вещь.

Старик поднимается.

— Ты смеешь торговаться, — говорит он, и голос у него садится. — Здесь. Со мной.

— Я всю жизнь торгуюсь с теми, кто уверен, что я им должна.

Тот, что у колонны уже смеётся в открытую.

— Каспиан, — рявкает старик.

— Простите, лорд Вариус, — выдавливает тот, и не думая прекращать.

Вариус поворачивается к возвышению. Там, на невысоком ледяном постаменте, стоит широкая чаша.

Я замечаю её только теперь. Она серебряная, с широким ободом, и от неё идёт холод даже на фоне всего этого мороза. Внутри темно.

— Довольно слов, — говорит Вариус. — Проверим, чего ты стоишь, прежде чем ты назовёшь себе цену. Руку.

Стражи подводят меня к чаше. Один держит мою кисть над краем. В пальцах у Вариуса появляется тонкий нож — светлый, с лунным отблеском.

Он режет мне подушечку пальца, и я вскрикиваю.

Капля падает в чашу.

Тьма внутри вздрагивает. По ней проходит рябь, потом свет — но свет неправильный, он идёт толчками, то вспыхивает багровым, то гаснет в черноту. Камень постамента под чашей покрывается инеем, иней ползёт вниз, к полу. Синие жилы под потолком мигают все разом.

Женщина с косой встаёт.

— Что это, — говорит она. — Вариус. Что это такое?

— Тихо, — отвечает старик, и голос у него уже без прежней сухости.

Чаша тлеет багровым, глохнет, снова тлеет. Никто в зале,