Дом на краю земли - Катришка Трям (Кейт Андерсенн)

И вдруг, нежданно-негаданно — душа вернулась. И оказалась такой, как, видимо, у всех. Элоди перекатила холодный корпус в ладонях. «Бордо, 1656». Ведь правда купила тогда, сразу за письмом Бастьена, где он упомянул, как память, как попытку прикоснуться…

Это было, было настоящее, пусть и несбывшееся и несчастливое.

— Но теперь есть новый человек, который мне дорог, — прошептала она пещере, положила руку на алтарь, задрала лицо к потолку, начинающему слабо мерцать. — Можно… на сей раз я оставлю душу себе? Она нужна, чтобы мы могли с ним как-то разобраться. Пожалуйста?.. Компас и письма… я предам земле и пеплу в Яме Печалей*. Обещаю. И мой долг тебе будет уплачен, дольмен. И я стану свободна.

Ответ оказался неожиданным, из-за спины:

— Мяу!

*Яма печалей или дыра печалей — большой портальный дольмен-гробница Пулнаброн по дороге на Эннис. Его видел Эдмунд Хейл, когда ездил к стекольщику, и описал как «двери вникуда».

Что нужно розе, чтоб цвела?

С. Кальк. Анжелика и принц

Его снова мучил кошмар. Маргарет и Боб с Бетти, сжавшись в один растерянный комок, простирали руки из огня и отчаянно звали: «Эд, спаси нас!». Он бежал к ним через огонь, обжигаясь дочерна, попадая под падающие балки, умирая сотню раз, а они оставались все на том же расстоянии вытянутой руки, по-прежнему живые и по-прежнему в смертельной опасности.

И вокруг только птичьи маски, норовящие клюнуть, а потом вдруг мимо промчалась Ромашка, обдавая его жгучими искрами из-под копыт вместо пыли, и из моря поднялся огромные дракон, разевая пасть и дыша еще более горячим пламенем, и обернулся мертвой Элоди у него на руках. Тяжелой, прижимающей к земле и ниже, во тьму карстовых пещер и призрачных всадников, где вновь пылал огонь и умирала Маргарет с детьми.

Эдмунд не помнил, когда кричал так. Вернее, какой крик душил его настолько и не мог выйти из горла: не громче стона.

— Тише, тише… Я здесь… — отозвалась Элоди из небытия.

Не та, мертвая, опаленная и бледная добела, вновь обвисшая на его руках, покрытая струпьями, а та, которая везде…

Лба его коснулось что-то влажное и прохладное, а на груди урчало что-то маленькое, живое, теплое. Домашнее.

— Все хорошо, — огладила незримая Элоди ладонью его щеку.

И он хотел ее поймать, убедиться, что она настоящая, но не мог ни пошевелиться, ни глаз раскрыть.

И Элоди в его сне вдруг приняла облик птичьей маски, ухмыльнулась кровожадно. Эдмунд дернулся всем телом, падая в бездонную пропасть, в открытую пасть дракона, на алтарь дольмена, охваченный огнем.

— Эдмунд, — трясла она его за плечи. — Просыпайся, Эдмунд… Это сон. Это только сон.

И влажный компресс со лба переместился на щеку, шею, вторую щеку… И огонь вздрогнул, отступил, и блеснул где-то компас, будто луч света…

— Ведьма моя, — пробормотал он заплетающимся языком. — Это ты? Ты… пришла?..

— Пришла, — засмеялась она тихонько, рука потрепала по волосам. — Возвращайся, Эдмунд, я здесь, я жду тебя.

И легонько поцеловала в щеку, и остатки угасающего пламени развеялись, и он смог распахнуть веки.

Она правда сидела на его постели в проклятом доме. В том красном платье. Смотрела и улыбалась.

— Элоди, — выдохнул он, все еще дрожа, и резко сел, чтобы притянуть ее к себе. Уткнуться носом в плечо, вдохнуть тот запах соли и меда, всхлипнуть в висок, убедиться, что живая. — Они там…

— Маргарет, Боб и Бетти? — спросила она, поглаживая его по спине.

Он закивал, не в силах ответить и затрясся, будто от холода. Вцепился в нее, словно утопающий в соломинку, словно дышать нельзя иначе.

— Ну, тихо, тихо… — шептала ведьма ему в ухо, и бегала пальцами по позвонкам так легко, будто не настоящая. — Я здесь. Это был сон. Все хорошо…

И запела что-то нежное, продолжая гладить его по спине, по волосам, покачивать, будто ребенка. И страх, дрожь, ужас отступали в ночной туман, пока ее наземной голос ткал ноты престранной истории:

Когда часы бьют полночь,

И мир украл Морфей,

На улице Ивовой

Открыты лавки фей.

У них есть банки смеха,

Склянки с вчерашним днем,

Мечты, которым место

Ты потерял давно.

Глаза закрылись сами собой у нее на плече, и вместо языков пламени под веками закружились светлячки и призрачные звезды.

Прилавок, полный ниток,

Спряденных из дождя.

А здесь лежат забытые

Воспоминания.

У той в углу ларечик

С упавшею звездой,

И неделька лета

В банке жестяной.

И вот он уже идет по Ивовой улице с нею между крылатыми фейри, ведет под руку, и она улыбается им, будто знакомым, и выбирает, что же им купить, и смеется, и он следом, и ни один кошмар не властен над ними.

На Полуночный рынок

За невозможным приходи.

Возьми отвагу, возьми сердце,

Чтоб мог ты что-нибудь купить.

Ждут феи не монеты —

Им нужно то, чем ценишь ты.

На Полуночном рынке,

Что только раз в году открыт.

Она осторожно опустила его расслабленное тело обратно на кровать, укрыла одеялом до подбородка, нащупала ладонь, продолжая гладить по голове. Древняя, та, что знается с феями…

— Не уходи, — попросил он одними губами.

— Не уйду, — пообещала ведьма.

Но с первым лучом солнца

Феи прячут столы в тень.

Ведь волшебство и тайну

Убивает день.

Коль смело торговался

И верный дал ответ,

Ты унесешь награду,

Какой нигде на свете нет.

Эдмунд Хейл провалился в мягкий мох спокойствия, держась за ее руку.

* Элоди поет песню Moonlight Market группы Echoes of Velandria, стихи представлены в авторском переводе.

* * *

Она собиралась просто зайти попросить прощения. По дороге к Яме Печалей.

Элоди подозревала, что проведет там не одну ночь, сжигая письма Бастьена, закапывая компас, разговаривая с камнями. Эдмунд станет волноваться, да и негоже покидать его, не помирившись.

Она никогда не смела сбежать с дома, поросшего плющом. Пыталась заночевать в Дунагоре когда-то, потому что на алтаре и в пещере спать показалось страшно, но в башне оказалось хуже. Океан звал, был зловещ, бесновался в груди, всякий раз, как она пыталась провести ночь вдалеке от дома, поросшего плющом. Исключением была Яма Печалей: Элоди ночевала там