Империя Эйернон. Подари мне счастье - Аля Герм

ты сделал сегодня… как я могу бояться тебя? Ты готов был сжечь для меня весь мир. Эти шрамы… они доказывают, что ты умеешь бороться и выживать. А значит, мы выживем. Вместе. Когда дверь за ними закрылась, он прижал её к стене из умного стекла, которая тут же, почувствовав давление, стала матовой, отсекая внешний мир — не просто преграда, а граница, за которой начиналась их реальность. Его поцелуй был полон не голодной ярости, а бесконечной, голодной нежности. Это был поцелуй утопающего, нашедшего наконец воздух — не спасение, а дыхание жизни. — Я боюсь прикоснуться к тебе, — признался он, его дыхание смешивалось с её, горячее и прерывистое, как будто каждое слово давалось с трудом. — Боюсь, что если я дотронусь, то сломаю. Боюсь, что это сон, и я проснусь в одиночестве. — Это не сон, — она прижалась щекой к его груди, чувствуя под тонкой тканью дорогой рубашки жёсткие шрамы и бешеный, живой ритм его сердца — не машины, не наследника, а человека, что боялся её потерять. — Я здесь. Я с тобой. И я не сломаюсь. Он снимал с неё платье с благоговейной неторопливостью, его пальцы — эти самые пальцы с шрамами, державшие и боевой посох, и государственную печать, — дрожали, касаясь её кожи. Каждое прикосновение было исповедью — не страха, а доверия. Когда он сбросил наконец свою рубашку, она увидела всё. Не только старые шрамы от клинков, но и следы энергетических ожогов, аккуратные линии хирургических швов от магических имплантов, вживлённых, чтобы спасти ему жизнь или усилить его силу — не как у Керсана (гл.5), а как у того, кто выжил вопреки всему. — За все свои долгие годы, — тихо сказал он, и его голос был низким и хриплым от сдерживаемых эмоций, — у меня было немало женщин. Придворных дам, знатных наследниц, красивых и желанных. Но ни к одной из них я не испытывал ничего, кроме мимолётной страсти. Никогда… никогда я не позволял ни одной из них видеть меня таким. Раздевать до гола. Дотрагиваться до этих… следов моих битв. Видеть не наследника, а человека. Ты — первая. Единственная. Единственная, кому я позволил подойти так близко. Единственная, кого я впустил в своё последнее убежище. В свою душу. Она не сказала ни слова. Она просто подошла к нему и прижалась губами к самому страшному шраму на его груди — следу от плазменного выстрела, который чуть не достиг его сердца в битве у Границы Туманов. Потом к следующему от когтей теневого зверя в Тёмном мире. И к следующему — от лезвия предателя при дворе. Целуя каждый шрам, каждый след боли, каждую память о битве, как будто могла своими поцелуями исцелить старые раны и принять всю его боль — не как жертву, а как партнёр. — Они — часть тебя, — прошептала она между поцелуями, её голос был беззвучным дыханием на его коже. — И я принимаю тебя всего. Таким, какой ты есть. Всем твоим прошлым. Всей твоей болью. Всей твоей силой. И тогда в нём что-то надломилось. Окончательно и бесповоротно. Он привлёк её к себе и снова поцеловал — уже не нежно, а жадно, голодно, с той самой яростью, которой так боялся. Но теперь эта ярость была направлена не на разрушение, а на обладание. На соединение. На слияние. Он уложил её на кровать, и его тело прижалось к ней во всей своей обнажённой, шрамированной, неидеальной красоте не как бог, а как человек, что прошёл ад и вернулся. — Ты уверена? — прошептал он ей в губы, всё ещё борясь с последними остатками контроля. — Со мной… таким? Со всей моей тьмой? — Я никогда в жизни не была так уверена ни в чём, — выдохнула она в ответ, обвивая его шею руками и притягивая к себе, как будто хотела вобрать его в себя, чтобы он никогда не ушёл. — Ни в чём. И тогда он перестал сдерживаться. Его руки скользили по её телу, изучая каждую кривую, каждую линию, словно пытаясь запомнить её навеки — не как тело, а как карту своего спасения. Его губы не пропускали ни дюйма её кожи — они опускались ниже, к её груди, к животу, к самым сокровенным местам, заставляя её стонать и извиваться под ним, не от боли, а от освобождения. Он был опытным любовником — века жизни давали о себе знать. Каждое прикосновение было точным, выверенным, доводящим до грани безумия. Но за техничным мастерством скрывалась необузданная, дикая страсть, которую он больше не мог и не хотел сдерживать. Он был с ней груб и нежен одновременно, он требовал и отдавал, он покорял и позволял себя покорить. — Ты моя, — рычал он ей в шею, двигаясь внутри неё с первобытной силой, его голос был низким и хриплым от страсти. — Вся моя. Никто и никогда не отнимет тебя. Никто не увидит тебя такой. Никто не услышит, как ты стонешь. Никто не почувствует, как ты трепещешь. Это только моё. Только для меня. Она отвечала ему с той же страстью, царапая ему спину, впиваясь губами в его плечо, полностью отдаваясь ему, доверяя ему всю себя — не как подданная, а как равная. Их тела двигались в унисон, как будто всегда были созданы друг для друга. Магия вокруг них сгустилась, заискрилась — золотые искры её пламени смешивались с серебристыми всполохами его силы, окутывая их сияющим, пульсирующим коконом — не защиты, а заявления: «Мы — одно». Когда пик настиг их, он закричал её имя — не титул, не «леди Даррэн», а именно имя, — и это звучалito как самая священная клятва, как молитва и проклятие одновременно. Они рухнули на простыни, которая тут же подстроилась под них, сплетённые воедино, их сердца бились в унисон, их кожа была влажной от пота — не слабости, а жизни. Он не отпускал её, даже когда дыхание выровнялось. Он прижимал её к себе так крепко, будто боялся, что она исчезнет, рассыплется в прах. — Я не отпущу тебя, — прошептал он в её волосы, его голос снова был мягким и уязвимым. — Никогда. Что бы ни случилось. Ты часть меня. Самая важная часть. Она не ответила словами. Просто прижалась к нему ещё ближе, слушая, как бьётся его сердце — то самое сердце, которое он защищал так долго и которое теперь принадлежало ей. Она чувствовала его шрамы под своими пальцами, и они были для неё не уродливыми отметинами, а знаком силы, знаком того, что